Книга Бисквит королевы Виктории, страница 102 – Елена Михалёва

Разбредаться по аллеям инспектриса запретила, равно как и играть в спортивные игры, чтобы не испачкаться, поэтому смолянки просто разбились на пары и кружили по внутреннему двору странным, однообразным круговоротом, который наверняка не вызывал ничего, кроме уныния, если глядеть из окна.

Варя, прогуливавшаяся в одиночестве, остановилась возле скамейки, чтобы взглянуть в институтские окна в надежде увидеть Эмилию в пятне электрического света. Воронцова не знала, в какой именно комнате посадили за чтение подругу, но всё ещё умирала от чувства вины и страха за её судьбу. Следовало что-то предпринять, но что именно, Варя придумать никак не могла.

– В такую погоду лучше бы пройтись по Таврическому саду, нежели бесцельно топтаться по нашим тропинкам, – раздался за её плечом бодрый голос Марины Быстровой. – Там хотя бы можно понаблюдать за интересными прохожими, ведь ничего другого не остаётся.

Воронцова не взглянула на бывшую лучшую подругу.

– Решили общаться, будто ничего промеж нами не поменялось, Марина Ивановна? – Варя поправила платок на груди, закутываясь теплее.

– А что же поменялось? – искренне удивилась Быстрова и взяла Варю под руку. – Ну, повздорили вчера немного. Подумаешь. Давайте забудем. Это ведь, в сущности, мелочи.

– Мелочи? – Воронцова медленно развернулась к ней и отдёрнула чужую руку. – Ты, Марина, ничего не перепутала?

Быстрова часто заморгала в искреннем недоумении. Её длинные ресницы так и порхали.

– В чём, собственно, дело? – она понизила голос, но продолжала сладко улыбаться, будто эту улыбку к ней приклеили. – Подумаешь, исключат эту немку из института. Что нам за беда? Немцев сейчас вообще никто не любит. Мне в прошлое посещение отец рассказал…

– Во-первых, не смей столь неуважительно говорить об Эмилии, – холодно перебила её Варя. – Она такая же наша подруга, как и все прочие. Мы в одном классе с самого поступления. Эмилия добрый друг для нас всех.

Марина поджала губы, но вместо возражений спросила:

– А что же во-вторых?

– Во-вторых, mon ange, это ты написала ту записку с доносом. Решила мне отомстить? Заметила, как я прячу письмо, о котором тебе ничего не сказала, и не смогла простить меня?

– Я не понимаю, о чём ты, – пробормотала Быстрова с новой натянутой улыбкой и уставилась на свои калоши, видневшиеся из-под длинной шерстяной юбки.

– Это ты, – спокойно повторила Варя. – Больше некому и незачем. Нет стыда признаться человеку в своей ошибке^[48].

– Я притворюсь, что твои обвинения меня не оскорбляют.

– Лучше притворись, что не рада тому, чем обернулась твоя жестокая месть, настигшая Эмилию вместо меня.

– Вздор, – упрямилась Быстрова, которая, кажется, была уже не рада идее подойти к Варе с попыткой завязать разговор. Не могло примирение произойти столь легко, словно ничего не произошло.

– Отнюдь, – хмурая Воронцова отвернулась к институту, не в силах смотреть в лицо бывшей подруги. Её задумчивый взгляд заскользил по рядам окошек. В некоторых горел свет. – Ты на подобную низость даже в детстве бы не осмелилась. Не понимаю, с чего ты взяла, что наша дружба стала вдруг для меня неважна. Просто терпения тебе недостало подождать, пока я поделюсь с тобой чем-то сокровенным, как прежде. Ты проследила за мной. И выдала. Потому что со своего спального места тебе всё, – внезапно глаза Вари широко распахнулись, когда она после краткой запинки сказала, – отлично видно.