Книга Бисквит королевы Виктории, страница 101 – Елена Михалёва

Варя сердито тряхнула головой. Наивные рассуждения Эмилии только огорчали её.

– Как ты можешь столь спокойно относиться к собственной судьбе, я не понимаю! – возмутилась она.

Подруга пожала плечами. Затем взяла Воронцову под руку и неспешно пошла в сторону их класса.

– Это всего лишь одна записка, автору которой я, очевидно, ничего не обещала, – шептала Драйер по дороге. – Фурия, конечно, знатно сгущает краски. Марья Андреевна ни за что бы за такое не повела к Елене Александровне. За подобное меня вряд ли исключат. Быть может, если Фурия продолжит настаивать на моём тлетворном влиянии на прочих воспитанниц и на переводе в другой институт, – на этих словах голос Эмилии дрогнул, а уголки губ опустились. – Но папенька добрый. Он всё простит. Скажет, молодость виновата. Он так всегда говорит.

Воронцова, от всего сердца обиженная на Мариночку, посуровела.

– Я не допущу, чтобы тебя перевели, – проворчала она. – Обязательно что-нибудь придумаю.

Окончание фразы потонуло в дребезжании звонка на урок, заставив их прервать беседу и поторопиться в класс.

Мадам Фурнье присутствовала на всех занятиях. Инспектриса зорко следила за девушками, словно бы лишь одна она могла сберечь их от окончательного падения. Её нотациям и замечаниям не было конца. Инспектриса придиралась ко всему: от внешнего вида до речевых манер. Казалось, что даже несносная Быстрова пожалела о содеянном и мысленно молилась о том, чтобы к ним поскорее возвратилась их родная Ирецкая с её выразительно-совиным взглядом и напускной строгостью при совершенно добром сердце.

На одной из перемен Малавина и Заревич осмелились обратиться к инспектрисе с просьбой навестить Марью Андреевну в лазарете или хотя бы передать ей от класса лакомства (в виде пары груш) и записки с пожеланиями скорейшего выздоровления. Фурия запретила. Она заявила, что слабые юные организмы могут заразиться, а передачки всяческого рода лишь неуместно взволнуют больную. Разумеется, девушки были не согласны, но высказываться в открытую не решился никто.

Когда уроки завершились и настало время прогулки, мадам Фурнье непреклонно объявила, что мадемуазель Драйер в наказание остаётся в институте, где будет читать Закон Божий и каяться в грехах всё время, пока подруги отдыхают на свежем воздухе. Эмилия безропотно согласилась. Всем своим обликом она выражала кротость и покорность судьбе. То ли вживалась в роль великой мученицы, то ли не хотела выходить в сад, потому что погода снаружи казалась особенно промозглой.

Смолянки надели тёплые пальто, натянули на обувь громоздкие калоши, противно пахнущие резиной, закутались пуховыми платками и не забыли про перчатки и колючие шерстяные чулки, от которых ноги страшно чесались. Каждая вторая воспитанница вздыхала по ушедшему лету и нескорой столичной весне. Золотая пора в этом году миновала особенно быстро, омрачённая частыми дождями и бесконечной серой сыростью. И всё же старшие смолянки не позволяли себе роптать вслух даже на ненастье, ведь этот год в институте для многих становился последним. Некоторые вовсе не понимали, какой станет их жизнь после выпуска.

– Il ne faut pas oublier de prendre nos parapluies, mesdemoiselles^[47], – бодро командовала мадам Фурнье, пока вереница утомлённых девушек в зелёных пальто тянулась мимо неё к дверям в сад.