Книга Парижский след, страница 5 – Иван Любенко

— Земля очистится, и дышать станет легче.

— А вот здесь я с тобой решительно не согласен: кто ты такой, чтобы определять, кому на тот свет пора, а кому нет? Для этого люди и придумали закон.

— Да только не всем он писан. Отец Захара ещё в свою помещичью бытность довёл крестьян села Приютного до восстания. А потом, после его подавления, лично сёк провинившихся. Три человека экзекуций не выдержали и скончались. Думаете, ему что-нибудь за это было? Губернатор, несмотря на жалобы крепостных, и ухом не повёл. А после февральского манифеста 1861 года он деревеньку продал и в Ставрополь перебрался. Теперь вот этот палач — губернский предводитель дворянства. Голубая кровь!.. Но я искренне заявляю, что к убийству подлеца Миловидова никакого отношения не имею.

— Да что ты? А ты, случаем, не анархист? Дома ничего запрещённого не держишь? Надеюсь, хватило ума избавиться от разного рода бунтарских книжек и прокламаций? А то ведь сегодня обыск у тебя намечается. А там, не дай бог, ещё и нечаевщиной^[8]запахнет, а? Ежели жандармский ротмистр в дело вмешается, то дело по убийству Захара Миловидова примет совсем иной оборот, и вряд ли присяжные тебя пожалеют… Что молчишь? Я смотрю, ручонки-то затряслись. Стало быть, прокламации отыщутся, да? Ты покури — полегчает… Только я для спокойствия сначала оковы на твои запястья наброшу. А то вдруг в окно сиганёшь, а? Кто знает, что у тебя на уме? Парень-то ты молодой, прыткий.

— Фантазийная у вас элоквенция.

— Что-что?

— Мастак вы фантазировать… Один незнакомец остановил меня на улице и спросил, не хочу ли я заработать три рубля всего лишь за то, чтобы передать конверт Захару Миловидову. Я согласился. Деньги взял, а потом испугался. Мало ли что там может быть написано? Я вскрыл конверт, а в нём на французском языке записка. Худо-бедно я в тексте разобрался и понял, что здесь дела сердечные и страшного ничего нет. Только смутила меня одна вещь: записка подписана некой Натальей, а посылает её бородатый бугай лет сорока. Дабы не навлечь на себя беду, отстегнул мальчишке полтинник, сказал, в какую калитку надобно постучать и кому передать послание. Мне пришлось купить новый конверт и вложить в него записку. Так что никого я не убивал.

— А с чего это незнакомец обратился именно к тебе? Но дело даже не в этом. Ты, дружок, на чём отставному поручику посланьице нацарапал? А? Думаешь, я совсем бестолковый?

Полицейский взял со стола несколько листков и, сунув их под нос молодому человеку, сказал:

— Видишь, вот она, бумага-то бланочная. Это не веленевая и даже не мелованная. Чернила по ней растекаются сильнее. Вот я и догадался, откуда ты полоску отрезал. Только надо было ещё и укоротить её, а ты не догадался. Умишка не хватило. И потому записка твоя — ровно в длину казённого бланка. А таковых в этом ведомстве полно. Так что пошли. Папироска-то у тебя совсем потухла. Пора, брат, пора. Каторга ждёт.

25 июня 1894 года^[9], Париж

Июньскую жару на улицах французской столицы, казалось, можно было потрогать — она висела между карнизами и бельём, дрожала над булыжниками, пресыщенная пылью и запахом липового цвета. На рю дю Фобур Сен-Дени, где стоял четырёхэтажный корпус больницы Мюнисипаль де Санте, въехала больничная карета.