Книга Рефлекс убийцы, страница 96 – Валерий Шарапов

— Что? — Доктор словно засыпал, стал моргать воспаленными глазами. Мария повторила вопрос. — Да что вы, конечно, нет… Технически это и не требовалось, все материалы я мог доставать сам, в этом не было ничего сложного. Боже упаси связываться с сотрудниками вашего ведомства… Мои помощники — Геннадий и Алексей — честные и порядочные люди, они понятия не имеют, чем я занимался… Послушайте, товарищи… у меня был трудный день, вряд ли я смогу сообщить вам что-то полезное. Мы не можем продолжить завтра? Очень хочется спать, язык просто не шевелится. Дайте мне волю — я бы лет до ста сейчас проспал…

Запись оборвалась, сотрудники сжалились над арестантом. Он действительно выглядел ужасно.

— Вот в самом деле, товарищ подполковник, — подал голос Карский. — Вы видели, на кого он был похож. Полностью выжат, с ног валился, словно неделю по пустыне шел. В таком состоянии люди падают, и потом их пушкой не поднимешь. Кто же знал, что он проснется и пойдет вешаться?

— Досадно, что шпион просочился у нас сквозь пальцы и теперь радуется на том свете, что оставил нас с носом, — глубокомысленно изрек Кучевой. — Но с другой стороны, товарищ подполковник, шпион выявлен и обезврежен — пусть даже сам себя обезвредил. Вредить нашей стране он больше не сможет. Не получилось сделать идеально. Но ведь сделано же?

Павел молчал, задумчиво гипнотизировал погасший экран, делая вид, что не замечает выразительный взгляд Марии.

— Не понимаю, что тебя смущает, — проворчал в трубку генерал Зимин. — Да, вы все сделали криво, но человек признался, никто его за язык не тянул. Добровольно пришел и признался. А добровольное признание, извини, — царица доказательств. Тем более все документально подтверждено, не так ли?

— Так точно, товарищ генерал.

— Так объясни, подполковник, в чем проблема? Ведь вы нашли на рабочем месте его фотокамеру?

— Нашли, товарищ генерал-лейтенант. Все, как он сказал: нижний ящик, под днищем. Аппаратура фирмы «Минокс», плюс чистая микропленка.

— Ну вот видишь. Считаешь, что Краснову фотокамеру подбросили?

— Да, — собравшись с духом, выдохнул Аверин. — Считаю. Аппаратура есть, но отпечатки пальцев Краснова на ней отсутствуют. Любые отпечатки отсутствуют. Вытер, а затем положил к себе в ящик? Нелогично. Но допустим. Краснов не похож на шпиона. Не тот типаж. Это увлеченный, одержимый своей работой человек. Таким не до шпионажа, и деньги для них не главное. Лишь бы хватало на проживание. Краснов на допросе говорил так, словно его принуждали это делать. Было в его голосе и поведении что-то… механическое, не знаю, как это выразить. Краснова не было в Москве в тот день, когда Шатрова встречалась в кафе с незнакомцем. И незнакомец, невзирая на камуфляж, меньше всего походил на Краснова… Хорошо, товарищ генерал, уговорили — это мог быть «левый» субъект, на которого мы еще не вышли. Опять же, допустим. Жалею, что не был на допросе, я задал бы Краснову вопрос о смерти Шатровой. Любопытно было бы выслушать ответ. Час назад я разговаривал с его вдовой. Наталья Ильинична в шоке, но поговорить удалось. Это вменяемая женщина — и, кстати, скромная, за дорогими шмотками не гонится. Обстановка в доме, мягко говоря, не блещет роскошью. Им этого не надо было, понимаете? Другие ценности у людей. Она не верит, что муж повесился — не мог. То, что он шпион, — отвергает категорически. Представьте себе доктора Паганеля. Или доктора Айболита, одержимого лечением зверюшек. Тянут на шпионов? Да это не шпионы, а полная катастрофа для западной разведки! Как с такими работать? Утром он был нормальным человеком, жаловался жене, что шляются по лаборатории «всякие» и мешают работать. Тему не развивал, супруга и не спрашивала. Позавтракал, чмокнул ее в щечку и побежал работать. А вот вечером вернулся поздно и совсем другим человеком. Вялый, обмякший, неразговорчивый, смотрел на Наталью Ильиничну словно не узнавал. От ужина отказался. В половине одиннадцатого, вместо того чтобы ложиться спать, вдруг куда-то засобирался, выдавил, что должен отлучиться по работе, и ушел. На нее практически не смотрел. Уж наверняка человек в своем уме поцеловал бы на прощание жену — и, между прочим, любимую.