Книга Тропой забытых душ, страница 42 – Лиза Уингейт

Мне очень хочется этих хлопьев. В них лежит жеваный кем‑то окурок сигары и парочка использованных железнодорожных билетов, поэтому я думаю, что коробку оставил в поезде какой‑то пассажир. Но я так голодна, что мне все равно. Я выкидываю сигару и сую билеты в карман платья, хоть они и использованы.

– Нам сегодня повезло, Несси. Можем немного поесть.

– Ура! – Розовый язычок Нессы высовывается на месте выпавших зубов. Она опасливо косится на шелестящие можжевеловые кусты.

– Лучше отойти подальше от путей и позавтракать, – я кладу ладонь на плечо Нессы. – По пути можем съесть лепешку, чтобы немного подкрепиться.

Можжевельники снова зашелестели, и я успеваю различить чьи‑то глаза, носы и тусклые волосы. На долю секунды я думаю, не так ли выглядели Несса и Хейзел, когда папа нашел их. Он никогда об этом не рассказывал. К тому времени, когда он привез девочек к нам домой, они были вымыты и накормлены, но все еще казались нервными и напуганными.

Воспоминание заставляет меня сделать то, за что Теско бы возненавидел. Прежде чем достать по маленькой лепешке для себя и Нессы, три я кладу на траву. Потом засовываю коробку из-под хлопьев себе под платье, а мешочек – под платье Нессы и беру жестянку с водой.

Мы пускаемся в путь, жуя лепешки, но, едва пройдя поворот, я оглядываюсь и вижу троих тощих детей и большого рыжего кота, идущих за нами следом.

– Кыш! – машу я на них рукой. – Уходите, пока не заблудились!

Все четверо, трое детей и кот, останавливаются и смотрят на нас. Старый кот повидал много боев на своем веку: оба уха разодраны, а от хвоста осталась половина. Дети выглядят не лучше. Волосы спутаны и полны травинок и веточек, торчащих во все стороны. Старшая, которая лишь чуть выше Нессы, замотана в остатки большого женского платья, которое когда‑то, похоже, было розовым. На поясе оно перетянуто шпагатом. Глаза у нее большие и темные, как у лани, а щеки ввалились. Оторванный подол платья открывает ее тонкие, словно веточки, ноги и грязные, сбитые в кровь ступни.

Ребята поменьше еще одеты по-детски, только не в рубашонки, а в мешки с вырезанными отверстиями для рук и шеи, они тоже босоногие. У всех троих на спинах привязаны тонкие домотканые одеяла. Их‑то я и приняла за капюшоны, когда напугалась этим утром. Эти одеяла они накидывали на голову, чтобы согреться.

Самый маленький – мальчик. Волосы у него длинные, как у девочек, но он поддергивает кулачком «рубашку» на груди, и я вижу, что у него есть мальчишечьи части, как у того младенца мамы и Теско, который умер. Поглаживая живот, мальчик смотрит на выпирающую из-под моего платья коробку хлопьев и показывает пальцем на свой рот, делает вид, что жует, а потом кричит:

– Халито!

– Килимпа! – говорит средний из детей.

Я уверена, что это девочка. У нее нет передних зубов, как и у Нессы, но она худенькая и маленького роста.

– Якоке! – произносит старшая; у нее уже выросли взрослые передние зубы.

Я знаю на языке чокто всего несколько слов, но разбираю «как дела», что‑то про еду, а последнее слово старшей девочки – «спасибо». Киваю и хватаю Нессу за руку, чтобы уйти, но не успеваю двинуться с места, как несносная девчонка начинает говорить на чокто быстрее, чем я могу понять, и дети подходят к нам. Все трое, вместе с котом.