Книга Агнес, страница 13 – Хавьер Пенья

Романы.

Изложенное вкратце, все это кажется очень простым, на самом же деле процесс был долгим: он занимал недели, месяцы.

По словам Форета, он начинает придавать форму своим историям, а истории начинают придавать форму его жизни.

Она говорит: «Я в восторге от твоих сказок, Шахерезада, пиши их, не бросай. Рассказывай дальше».

Он создает яркие образы, которые, оказывается,под силу ему порождать исключительно ради Шахрияр, только ради нее. Он никогда даже и не подозревал, что обладает такой способностью. Это Шахрияр делает писателем человека, которому предстоит стать Луисом Форетом.

Однако его навязчивые идеи сексуального характера повторяются, они однообразны. Стоит лишь раз положить их на бумагу, и повествование в бесконечном повторении начинает ходить по кругу.

Он размышляет над своими историями, размышляет о себе самом.

И говорит Шахрияр, что, чем бесплодно напрягать фантазию, ему бы лучше начать спать с другими женщинами: так появится, о чем рассказать.

Она отвечает: «Это было бы чудесно, Шахерезада. Рассказывай дальше».

Он начинает спать с разными женщинами: впервые изменяет жене в Задаре, с одной из своих студенток, некой молчаливой девушкой со множеством шрамов.

Жена и дочка — только помеха для его историй, не более того, и он берется читать трехмесячный курс лекций за границей. Перспективы увеличения объема аудиозаписей отзываются в Шахрияр энтузиазмом.

Открой мне все, Шахерезада. «Рассказывай дальше».

Истории множатся, углубляются, делаются сложнее. Но у него уже не хватает времени их создавать, он уже не может уделять им столько же часов, сколько прежде. И к тому же наговаривать их на хромовую пленку. А уж тем более ходить на почту, да и отправлять бандероли из-за границы дорого и долго.

Поначалу он посылает их через день, потом раз в неделю, затем через неделю. И вот уже месяц он ничего ей не отправлял. Он ничего не знает о ней. Оказалось, что он слишком занят; вскоре он об этом пожалеет. Рассказы, которые он написал, а потом наговорил на пленку, копятся в дальнем углу шкафа в папке. Магнитофон, с виду похожий на тостер, отправляется в мусорный бак на пляже, в тот самый бак рядом с парнишкой, импровизирующим соло на барабанах.

В один прекрасный день по почте ему приходит пакет, коричневый и пухлый, как и те, что он сам посылал Шахрияр.

В нем не кассета, а книга: англоязычное издание в мягкой обложке «Грека Зорбы», с белыми домиками и черным ослом.

На форзаце — рисунок простым карандашом, несколько неровных штрихов. Только он может понять, что это: изображение человека, которому предстоит стать Луисом Форетом, танцующего сиртаки.

Книжка по виду совсем как та, которую они оставилина Идре, на столике террасы посреди остатков фраппе и холодного чая, посреди тощих кошек и игроков в тавли, посреди ослов и младенцев на прогулочных суденышках, посреди синкопированных звуков и комболои, посреди йогуртов с медом и несбывшихся ожиданий счастья.

Книжка совсем как та, но не та же самая, теперь уже ничто не будет тем же самым, утверждает Форет; поди узнай, куда делась та, настоящая, может, она тоже отправилась в мусорный бак в порту, рядом с музыкантом, ласково пощипывающим струны бузуки.

Вместе с книгой в пухлом конверте лежит записка: две неровные строчки хорошо знакомым почерком: