Книга Призраки затонувшего города, страница 48 – Елена Асатурова

Кира так увлеклась, что не замечала ни сгустившейся в саду ночной тьмы, ни наших затихших товарищей, которые уже улеглись, ни шороха гравия на дорожке, сбегающей от задней калиткик реке. Негромко, как бы стараясь не заглушить ее полушепот, в кустах жасмина засвистел соловей. Я почти не различал ее повернутого ко мне лица, лишь платьице белело легким облачком.

– Давай подумаем об этом завтра, – ответил я цитатой из другой книжки и поцеловал ее в приоткрытые губы. Кира не отстранилась, только крепче сжала мою ладонь, отвечая на поцелуй…

Эвакуационный поезд Ярославль – Новосибирск

Сентябрь 1942 года

Стучат, стучат колеса. Паровозный гудок то и дело оглашает просторы. За окном темно, лишь изредка вдали мелькают огоньки деревень. Оленька спит, тихонько посапывает, укутанная в байковое одеяльце. Нехитрые пожитки – мешок с продуктами, картонный чемоданчик с одеждой и пеленками – уместились под полку. Сверток, завернутый в потертую бархатную скатерть, задвинут в угол у окна, чтобы не потерялся, не забылся. Елизавете повезло. Начальник цеха, в котором она работала, Семен Ильич, выхлопотал предписание на эвакуацию, устроил санитаркой. Ей с новорожденной дочкой выделили место в санитарном вагоне, один из военврачей даже уступил угол на нижней полке. Во время дежурств кто-то обязательно присматривал за малышкой.

Ярославль и окрестности снова нещадно бомбили. А там, в далекой Сибири, говорят, спокойно, сытно, не страшно. Больше всего Лиза боялась, что у нее пропадет молоко и девочка умрет от истощения. Засунула руку под кофту, пощупала набухшую, полную грудь. Вот проснется Оленька – будет ее кормить. Придвинув ребенка ближе к стене, Елизавета прижалась лбом к стеклу, пытаясь разглядеть что-то в ночном мраке. Но видела только темные, полные слез и немого укора глаза Сони…

Когда она поняла, что беременна, обрадовалась. Ждала, что Игнатий пришлет весточку с фронта, сама написала ему десяток писем, а вот куда отправлять – не знала. В военкомате ей никакой информации не давали, объясняя, что это только для близких родственников. А потом в здание и вовсе попал снаряд, архив сгорел, где искать теперь Оленькиного отца – неизвестно. Надеялась, что он ее адрес помнит, объявится. Но почтальонша каждый раз проходила мимо, не задерживаясь. Поделиться своими чувствами Лизе было не с кем, только с Соней. Девочка тоже с нетерпением ждала появления братика или сестрички – к тому времени она стала называть Елизавету мамой. Помогала кроить пеленки из старых простынок, шить распашонки. Продуктов было мало, поэтому Лиза не полнела, ее положение на заводе долго не замечали, а когда заметили – перевели на более легкие работы. Но и карточки урезали. А Соню надо было собирать в школу, ей в сентябре в первый класс идти. Становилось все труднее справляться с накатывающей тоской и страхом перед будущим.

В городе росло числоэвакуированных. Из Ленинграда прибывали эшелоны с детьми. Для них организовали несколько детских домов, в самых крепких колхозах открыли летние лагеря. По дороге на завод Лиза не раз встречала автобусы и полуторки, в которых везли ребятишек, распевающих пионерские песни. Мысль о том, что и Соня могла бы быть среди них, постепенно вила гнездышко в ее голове.

Роды были тяжелыми, долгими. Домой Елизавета с дочкой вернулась обессилевшая. Сонечка, за которой присматривали соседи, радостно встретила сестренку, взялась неумело помогать. Оленька плохо набирала вес, плакала по ночам. Силы у Лизы таяли на глазах. Во время одного из налетов выбило стекла в их квартире. Хорошо еще, лето на дворе, ночи пока теплые. Укачивая хнычущую дочку, Лиза неотрывно всматривалась в портрет Анастасии, словно просила у нее поддержки, совета – как жить дальше.