Книга Проклятие покинутых душ, страница 30 – Елена Асатурова

«(дата нечетко) 1918 года

Ладожск

Дорогая моя, любимая Элен! Как я был счастлив получить твое письмо. Надеюсь, вы уже добрались до Болгарии и смогли там устроиться…

Я же пока все еще в Ладожске, в нашем доме. Не могу оставить своих. Дед очень плох. Свою знаменитую коллекцию он передал Русскому музею, за что получил от новой власти какие-то облигации. Да только они сразу же обесценились, и это сильно подкосило дедушку и маменьку. Бабинька еще зимой предстала перед Господом… Из прислуги при нас осталась одна Пелагея, они с маменькой вместе стараются вести хозяйство. Слава богу, нас пока не выселяют из дома, но уплотнили – во флигеле разместили детский приют. Кухарка наша теперь там служит. И сынок Пелагеи, Тимошка, тоже к ним прибился. А по нашим клумбам скачут беспризорники, мамин тонкий слух терзают звуки трубы и революционные песни, которые они поют целыми днями. В баню боимся ходить из-за вшей и прочей заразы, моемся в корыте на кухне… Но все это можно пережить, если не терять надежду увидеть тебя, моя любовь…

Я оказался прозорливее дедушки и позаботился о нашем с тобой будущем. Надо лишь подождать, пока все успокоится, завоевать доверие у красных комиссаров, чтобы уехать к тебе не с пустыми руками. На этот счет у меня уже созрел один дерзкий план (кстати, благодаря твоему письму)…

Но об этом позже. А пока целую нежно твой лоб, mon ange^[17]…»

Санкт-Петербург Декабрь 2018 года

Было странно оказаться в родном городе после стольких лет разлуки. Я уехал отсюда сразу после окончания юрфака и старательно избегал возвращения. Колеся по знакомым с детства набережным и проспектам, окутанным привычным зимним туманом, я не чувствовал себя гостем, чужаком, несмотря на произошедшие перемены. Пока я добирался из Ладожска, улицы уже опустели, притихли, погружаясь в сон. Съехав с Биржевого моста и заметив небольшую парковку на набережной Макарова, я остановился, выскочил из машины и мимо ростральной колонны с аллегориями Днепра и Волги вышел на смотровую площадку. Хотелось закричать во весь голос: «Ну здравствуй, Питер! Я здесь!» Ловя в ладонь редкие, тут же таявшие снежинки, я смотрел на темную, еще не одетую в ледяной панцирь Неву, вдыхал влажный речной воздух и вспоминал, как совсем недавно Кира читала мне строки Мандельштама:

Как, откуда она узнала, почувствовала эту поездку, выбрав это стихотворение? Как будто поэт писал именно обо мне, даже с месяцем возвращения угадал.

Стряхнув с себя, словно наваждение, образ Киры, я понял, что замерз от порывов довольно холодного ветра, и поспешил к машине. Пора отправляться в гостиницу и отдохнуть, чтобы не проспать первый день учебных занятий.

Но отдохнуть удалось не сразу. В фойе отеля было многолюдно и шумно. Мои коллеги из разных городов, прибывшие на курсы, не спешили разбредаться по номерам. Все, казалось, были рады сменить обстановку, вырваться из рутины, а кто-то и вовсе отдохнуть от семейных забот. Народ весело гудел, то тут, то там раздавались возгласы приветствий, некоторые уже разбились на группы и, судя по громким репликам и раскрасневшимся лицам, не единожды наведались в бар. Не успел я получить ключи, как был подхвачен бывшим сослуживцем Германом Мартыновым, который год назад перевелся из Рыбнинска в Великий Новгород. Герка, веселый темноволосый балагур, славился любовью к женскому полу и виртуозной игрой на гитаре.