Книга Проклятие покинутых душ, страница 29 – Елена Асатурова

– Видимо, мне показалось, что кто-то из коллег заглядывал, – отговорился Сугробов. – Заработался я, пойду домой, пожалуй. Можно мне некоторые документы из архива взять до завтра? Посижу еще над ними перед сном.

– Да бери, касатик, ими, окромя тебя, никто и не интересовался никогда. Только завтра принеси обязательно. Давай-ка я в карточку впишу. – И, отложив кроссворд, Иллария Мироновна принялась заполнять формуляр.

Николай вернулся к столу, еще раз осмотрелся. Что за наваждение? Он отчетливо помнил написанное в тех бумагах, видел пожелтевшие листы с фамильным гербом, витиеватый почерк с ятями, фитами и ижицами, упраздненными в 1918 году. И, главное, это была недостающая частичка тщательно собираемого пазла. Видно, он и вправду переработал. Надо пройтись, подышать воздухом, поужинать и заново перебрать все, по листочку. Не могли же эти письма ему присниться?

Чтобы не отвлекаться дома на готовку, Сугробов решил быстро перекусить в первом попавшемся кафе. В будний день дефицита свободных столиков не наблюдалось, и он по привычке устроился в самом дальнем углу. Рассеянно ковыряясь вилкой в салате из крабов, Николай поймал себя на мысли, что уже некоторое время не сводит глаз с девушки за столиком у окна. Они с подругой явно что-то отмечали, весело чокались рюмками и смеялись. Но в профиле, которым поневоле любовался Сугробов, несмотря на улыбку, чувствовалась какая-то тревожная, волнующая печаль. Подумалось, что если короткую, почти мальчишескую стрижку сменить на закрывающие скулы локоны в стиле Гэтсби, подвязав их широкой лентой, а брюки и свитер – на платье эпохи модерна, тонкую шею украсить нитками жемчуга, то перед ним будет живое воплощение Элен Сероглазовой, невесты его тезки, Николая Штрауба, наследника старинной фамилии Томилиных. Именно такое фото она вложила в конверт, присланный жениху из Софии, куда ее семья бежала после революции. Опять deja vue. Не много ли для одного дня?

«(дата нечетко) 1918 года

Варшава

Милый мой Николя! Мы наконец покинули холодный и мрачный Выборг, добрались до Ревеля^[13]и хотели здесь задержаться. Но в феврале Эстляндию^[14]оккупировали немцы. Папенька сильно хлопотал, и нам удалось на перекладных, с оказией попасть в Польшу. Отсюда путь наш лежит в Белград. А там и до Софии рукой подать. Папенька настойчиво стремится в Болгарию, уповая на каких-то родственников. Говорит, у них можно найти приют на первое время. Муж его кузины, какой-то генерал времен Освободительной войны, имеет заслуги перед Болгарией. Он сможет походатайствовать за нас, чтобы дали разрешение на постоянное жительство.

Думаю, papa^[15]сильно поиздержался за месяцы наших скитаний. Он даже отнес часть маминых украшений скупщику-еврею…

Я страдаю безумно. На всем приходится экономить, mon cher^[16], ты не представляешь, как я исхудала и подурнела. Боюсь, при встрече ты меня не узнаешь и точно разлюбишь…

Повсюду беженцы, голодные, изможденные, с тусклыми глазами. Иногда мне очень страшно…

У нас накопилась целая куча бумажек и паспортов, по одним мы подданные Литвы, по другим – Польши. Папенька говорит: русским нынче быть не в чести, визы приходится добывать с боем…

Надеюсь, мое письмо до тебя дойдет, если ты по-прежнему в Ладожске. А мне пиши на имя папиной кузины в Софии, адрес прилагаю…»