Книга Искатель, 2005 №9, страница 67 – Елена Глинкова, Иерей Георгий (Максимов), Федор Березин, и др.

— Понимаю. Выполняйте приказ.

Почему-то заплаканный, Андрей, задыхаясь от горя и боли перед экраном транспортника, сразу все понял, когда чужой голос в динамиках приказал ему убираться.

Вытерев промокшим рукавом рубахи слезы, он развернулся и пошел на разгон. Дышать было тяжело, горло словно сдавило горем. Там, за дверью, радовались десятки людей, еще ничего не зная. Душа сжималась. Разум цепенел. Но неожиданно проступала внутри и какая-то новая, неощутимая до того часть Андрея, что сохраняла спокойствие и даже испытывала какую-то надмирную радость. Она-то и помогла собраться с силами.

Вновь звезды вытянулись и превратились в белые полосы, вновь все вокруг обратилось мельтешением плотных сгустков невозможных цветов и микроскопических желтых крапинок. Здесь он завис. Такого еще никто не делал в гиперполе, но Андрей откуда-то знал, что это возможно. Вытащив из кармана просфорку, он принялся жевать, пытаясь успокоиться.Помогло.

Он теперь твердо знал, что делать. Нужно выждать пока корабли Системы не покинут А902, а потом вернуться и сесть на Эосене. Теперь это действительно станет самым надежным убежищем. Потому что человек не будет искать там, где он уже искал.

А еще он подумал о том, что на Эосене, впервые в истории Церкви, можно будет во время молитвы обращать, насколько это возможно, очи к солнцу, ибо оно стало ковчегом, хранящим мощи пресветлого мученика Христова. И тем яснее за этими лучами тварного светила будет проступать сокрытое сияние иного, вечного и нетварного Солнца, принявшего в свои объятия святую душу.

Тем временем военные корабли действительно покидали систему А902, и самый крупный из них, — «Трафт», — увозил всех 27 фанатиков с Эосена — точно по списку…

У них лопнул парус. Громко сказано, он не побежал разрезами по шву, не прыснул высушенной насквозь соленой ниткой, не затрещал, колотясь, в порывах ветра, и скрип предательницы мачты, освобожденной от надрыва, не обрезал вой урагана, но миг, когда мономолекула утрачивает структуру и рассыпается в атомную труху, нельзя не заметить: вся Вселенная перед вами сминается, комкается в жменю, звезды, накладываясь, сталкиваясь, давя друг друга, рождают, тут же убивая, безумные сбегающиеся созвездия, и сразу же торжествующее безмолвие заслоненного сценой мира гасит световую радугу сапогом реальности. И снова впереди немерцающие, игольные проколы млечной бездны, и не сдвинутся миллиметром парсековые дальности. Покойная недвижимость обманной статичности. И еще до механичности взгляда в датчик ускорения, в пурпур аварийной лампы, вы всё уже знаете: клочья, скрученные квадраты гектаров, а скорее, пыльца вашего паруса мчится, уносится — уже умчалась, уже унеслась — в пустоту бездны курсовых звезд. Ну, что же, случается, думаете вы, приходя в себя, через длинную-предлинную секунду резонирующей внутри растерянности. Все не вечно, тем более альстремная тонкость молекулы-гиганта. Бывает, облегченно вспоминаете вы, вот тогда возле…

— Бывает, — бесшабашно громко для новорожденной вселенной впереди говорите вы. — Вот тогда, возле меркурианского перигелия…

— Парус? — спрашивает, фиксируя первичность случившегося в ее жизни Марина. — Надо же? Никогда бы не… — уже притворно весело и тоже громко после исчезновения зеркального переотражения вселенной.