Книга Ловушка для дьявола, страница 114 – Ричард Томас Осман

Стефан умер. Элизабет поехала с ним в машине скорой помощи. Я бросилась к ней, как только поняла, что происходит. Но добралась лишь к тому моменту, когда в машину уже клали тело. Элизабет садилась на заднее сиденье. Поймав мой взгляд, она кивнула. Элизабет была сама на себя не похожа — будто призрак какой. Я протянула ей руку, и она ее пожала.

Я сказала, что немного приберусь, пока ее не будет. Элизабет поблагодарила и ответила, что будет только рада. Я спросила, был ли уход мирным, и она ответила, что для Стефана, безусловно, да.

Я видела, как Рон спешит к нам, прихрамывая на колено и бедро. Он выглядел таким старым… Элизабет закрыла дверь скорой помощи раньше, чем он успел до нас добраться.

Рон держал меня, пока уезжала скорая. А ведь я должна была догадаться, верно? Должна была догадаться, что задумали Элизабет со Стефаном. Но что бы я могла им сказать? Что бы вы сказали?

Тут сказать нечего, и все же я хочу кое-что заметить.

Я бы не смогла сделать подобный выбор, это точно. Если бы я была Элизабет, а Джерри — Стефаном, то я бы цеплялась за него до последнего. Я нашла бы ему хорошее место в хорошем доме престарелых и навещала бы каждый день — по мере того как он переходил бы от знакомства со мной к узнаванию меня, к непризнанию меня и даже к тому, что никогда обо мне не слышал. Я бы приняла все до конца. Моя любовь не допустила бы иного исхода. Я знаю многих, кто заботится дома о своих любимых, о тех, кто медленно умирает, и вы бы не пожелали такой участи даже злейшему врагу. Но покончить с этим разом? Покончить прежде, чем придет естественный конец? Я на такое точно бы не пошла. Пока жива любовь, я ни за что не решилась бы ее убить.

Но все это касается лишь моейлюбви, верно? Что, если бы моя любовь жила, а любовь Джерри уже нет? Что, если я просто думаю о той радости, которую доставил бы мне взгляд на него и возможность его обнять? О той радости, которая продлилась бы гораздо дольше, чем его? И все это понимая, что каждый вечер и каждое утро он будет засыпать и просыпаться в одиночестве, испуганный, сбитый с толку?

Я и в самом деле не знаю. Деменция не лишает до конца радости и любви, даже если чертовски старается. Да, остаются улыбки и смех, но появляются и крики боли. Два года назад или около того у нас в Куперсчейзе разгорелся спор насчет эвтаназии. Спорили страстно, аргументированно, вдумчиво, но трогательно и по-доброму с обеих сторон. Я не помню, говорила ли что-нибудь Элизабет. Я сказала немного — лишь о своем опыте оказания помощи умирающим в больницах. И о тех случаях, когда мы увеличивали дозу лекарств в самом конце — просто чтобы сократить страдания и остановить жестокую боль.

Но Стефан не подошел к концу, ведь так? Хотя, может, люди по-разному понимают, что такое конец…

Наверное, они приняли взвешенное решение. Приняли вдвоем. Вы только представьте эти разговоры. Обычно люди уезжают в Швейцарию, чтобы обратиться в Dignitas^[19], — у нас было здесь таких двое или трое. Но решать часто нужно куда раньше, чем хотелось бы. Во-первых, вы должны быть дееспособны умом и телом, чтобы дать согласие. Во-вторых, требуются силы на долгое путешествие. Таким образом, невозможно ждать до последней минуты, и в этом заключена жестокая несправедливость. Я изучила все это, конечно, изучила. Любой человек моего возраста, который рассказывает, что не взглянул хотя бы глазком, лжет.