Книга Наша погибель, страница 154 – Эбигейл Дин

Первое, что я помню, – это руки Эдварда на моих плечах.

– Изабель? – сказал он. То есть даже не сказал, а вскрикнул. Страшно произнести это, но он вскрикнул. – Изабель?!

Да, вот она я. С блевотиной под ногтями и на пуговицах жакета, который даже не подумала снять. Вот она я, снова лежу на ковре. Застрявшая в скучном занятии, называемом жизнью, – занятии, которое я пыталась бросить, как убийцы и грабители банков в фильме пытаются бросить свое ремесло, с точно таким же успехом. И что хуже всего, в чем особенно стыдно признаться – придя в себя и увидев Эдварда, я засмеялась от счастья.

– Это ты, – промолвила я. – Ты вернулся.

– Нам немедленно нужно в больницу, – объявил он. – Жди меня здесь.

Эдвард принес подушку и стакан воды. Принес из ванной мой белый махровый халат и вытащил меня из вечернего платья. При этом он ни разу не взглянул на меня. Эдвард все понял, это точно. Но после того как я выпила воды, он вдруг прижал меня к груди. Обнял меня! И я поверила, что надежда еще есть, что прощение еще возможно.

* * *

Меня не хотели оставлять в больнице. Я производила впечатление старой уродины, которая способна сама о себе позаботиться. И это было вполне справедливо. Меня уложили на койку, задернутую голубой занавеской, и поставили капельницу, дожидаясь, когда моя кровь разжидится от критического состояния до стадии «отправляйте ее домой». Эдвард не сидел рядом со мной. Когда уровень алкоголя в моей крови снизился, уровень стыда на воображаемом графике, наоборот, скакнул вверх. Мне очень хотелось, чтобы Эдвард вошел в палату и я бы, посмотрев на него, узнала свою судьбу. Я немного всплакнула, глядя на катетер, воткнутый в мою руку, на корку засохшей крови вокруг него. Мне казалось, что с годами я сделалась более мудрой и уравновешенной, но на самом деле я осталась такой же девчонкой, какой была всегда, точно так же жалеющей себя и так же себя ненавидящей, только теперь в хороших ботинках. Я подумала о Фредди, искренне верившем, что я достойна Эдварда, которого он любил больше всех на свете, вспомнила, как он произнес мое имя в «Граучо». И теперь, что бы ни случилось дальше, чего бы я ни добилась в жизни, этот момент останется со мной навсегда – и поделом мне, я получила по заслугам.

Должно быть, медсестра услышала, как я плачу. Она вышла из-за занавески и положила мне на койку пачку салфеток. Потом сделала вид, что проверяет капельницу. Ей было примерно столько же лет, сколько и мне, и она любила поговорить за работой. Осторожно повернув мое запястье, медсестра сказала:

– Вот вам уже и полегчало. Все мы совершаем ошибки.

– Спасибо.

– Не за что. Только, чур, больше сюда не попадайте. А тот мужчина, который вас сюда привез? – добавила она, понизив голос. – Из-за него проблем не возникнет?

– Не беспокойтесь, все в порядке.

– Дома вы будете в безопасности? – спросила медсестра таким тоном, как будто это был совсем несложный вопрос.

На шее у нее висел пластиковый медвежонок, ярко раскрашенный вручную. Я представила себе ребенка, который это сделал, веселую суматоху в ее доме, мужа, дожидавшегося, когда супруга придет с дежурства. Вспомнила о своем медведе, украденном так много лет назад.

– Да, конечно, – заверила я медсестру.

Она удовлетворенно кивнула и объявила, что я могу отправляться домой. Мне хотелось дать ей понять, что Эдвард ни в чем не виноват, непременно убедить ее в этом. Обычное дело, я давно уже перестала беспокоиться о том, как посмотрят на меня, но терпеть не могла, когда дурно думали о дорогих мне людях.