Книга Наша погибель, страница 129 – Эбигейл Дин

– Но ты же трахаешься со всеми подряд, – прорычал он, уходя. – Разве нет?

Спала я ужасно. Невыносимо было слышать, как Эдвард сопит рядом со мной. Я лежала в постели и мысленно продолжала старый спор. Может быть, от меня и впрямь одни неприятности, Эдвард, но я хотя бы не живу скучно и безрадостно, не гнию заживо. Кто, если не я, воспитывал бы детей? Приходили бы нам открытки из Нью-Йорка, Сингапура, Парижа, подписанные четким секретарским почерком? Я много всего тогда передумала, Найджел. Кто рассказал бы детям правду о тебе? Кто усадил бы их рядом и объяснил, что им досталось в наследство? Кто боялся бы каждую ночь, что вот-вот зажжется свет? Кто вечно ждал бы твоего возвращения?

Мне казалось странной оплошностью, что человек способен уснуть в состоянии такого раздражения.

Эдвард не был лишен жестокости, но я поняла это не сразу. Знакомясь с ним, все люди допускают эту ошибку. Нет, Эдвард не злой человек, он просто убийственно равнодушен. Ему не хватает терпения для любезностей, даже когда это необходимо. Иногда кажется, что ты для него просто не существуешь.

– Ты собираешься меня бросить? – спрашивала я его снова и снова.

А он устало отвечал:

– У меня так много работы, что мне просто некогда тебя бросать, Изабель.

Я превратилась в человека, не достойного его внимания. В партнера, которого он не считал нужным посвящать в свои дела, заранее уверенный, что я ни хрена в них не пойму. Когда я показала ему рукопись «Поляны», третьей моей пьесы, Эдвард даже не поднял взгляд от телефона.

– Ты сама-то ею довольна? – спросил он.

– Ну да, вроде бы неплохо получилось.

– Вот и хорошо. Поздравляю.

Только представь, Найджел, рукопись пролежала у него на столе не одну неделю. Никакая аналогия не поможет тебе это понять: твои дела в принципе не могли остаться незамеченными, и мне не хочется позориться, пытаясь объяснить. Я каждый день заходила к мужу в кабинет и проверяла, не появились ли на страницах признаки жизни. Надеялась увидеть загнутый уголок, складку на бумаге, где он остановился, отвлеченный звонком клиента. Ничего. Однажды я наткнулась на коробку с документами – Эдвард pro bono помогал составить апелляцию по делу убийцы и насильника, приговоренного к смертной казни, – и в ярости разбросала бумаги по всему кабинету. На следующий день моя рукопись была отправлена в ящик письменного стола, пристанище чернильных картриджей и старых банкнот, и я оставила свои попытки. К тому времени пьесу уже включили в репертуар театра «Олд Вик», и я занялась подбором актеров.

Больше всего меня поражало то, какой обыденной оказалась эта безрадостность. Мы были здоровы, дела у нас шли хорошо, но боже мой, боже мой, как я была одинока! Я разыскала в Сохо Ройса, и мы, два неудачника, плакались друг другу на судьбу. Тебя так и не поймали, Найджел, и даже ежегодную премию «Press Award», за лучшие достижения в британской журналистике, нам не вручили. Я выпивала с Фредди в затрапезных пабах, не обращая внимания на недовольные взгляды барменов, когда мы заваливались к ним. Однажды вечером я прошла пешком от Херн-Хилл до Далидж-парка и обратно, разглядывая через окна чистые гостиные и кухни со столами и элегантными подвесными лампами, размышляя о том, неужели и в этих домах людям так же одиноко. Но тогда они должны сходить с ума от этого. Должны кричать на всю улицу. Меня потрясло то, как легко мы погружаемся в безрадостность, как быстро увязаем по горло и барахтаемся в ней. А хуже всего было то, что я узнала секрет, о котором прежде даже и не подозревала: все эти пытки можно вытерпеть. Спать в разных комнатах, притворяться ужасно занятыми, молча сидеть, не прикасаясь друг к другу, на диване перед телевизором. Все это оказалось так возмутительно терпимо, что могло продолжаться вечно.