Книга Наша погибель, страница 105 – Эбигейл Дин

Каждое утро я отправлялась на пробежку в Броквелл-парк. Завтракала за рабочим столом, перечитывая написанную накануне сцену. А потом, почистив зубы и поставив щетку обратно в кружку, доставала таблетки из дорожной сумки, которую держала под раковиной. Иногда я об этом почти не задумывалась, делала все на автомате, но в другие дни могла целых пятнадцать минут простоять вот так перед зеркалом с таблеткой в руке. «Возможно, мы попробуем завтра, – думала я. – Эдвард не поймает меня на обмане, потому что с обманом будет покончено. Все изменится, и я стану тешить себя мыслями о ребенке, растущем в моем животе, о том, как я неуклюже поднимаюсь по лестнице, держа в руках крохотную одежду. Представлять себе, как мы гуляем с коляской, утратив былую ироничность и радуясь простым достижениям».

Но это завтра никогда не наступало. Проглотив таблетку, я чувствовала невероятный прилив облегчения, сравнимого только с волной отвращения к себе, когда я замечала, как Эдвард останавливается возле двери в детскую и внезапно хмурится. Он редко заговаривал об этом, и мне нравилось думать, будто муж молчит потому, что мы и так счастливы. Мы ведь и впрямь были счастливы, что живем в этом доме, что ты не объявляешься и что работа позволяет нам отвлечься от мыслей о тебе.

Однажды вечером мы с Эдвардом гуляли в Броквелл-парке. В руках у нас были пластиковые стаканчики с вином, и мы то и дело ловили в них падающие листья: уже заканчивался сентябрь.

– Я знаю, что у нас все хорошо, – сказал Эдвард. – Но разве не было бы совсем прекрасно, если бы это с нами наконец случилось?

Я проследила за его взглядом и увидела их. Мужчина и женщина медленно шли сквозь осенние сумерки. На груди мужчины висел в кенгурушке маленький ребенок и болтал в воздухе пухлыми ножками.

– А тебя не тревожит… – начала я и осеклась.

В тот момент я была пьяная и счастливая и понимала, что запросто могу проболтаться.

– Что меня должно тревожить?

Эдвард остановился на дорожке. Целиком завладеть его вниманием удавалось редко. В конце концов, некоторые люди платили за это, и платили столько, сколько я себе позволить никак не могла. Но вот он сейчас передо мной. Тихий вечер, темнеющий парк, длинные тени, ложащиеся нам под ноги. Что должно было тревожить Эдварда? Да все на свете. Например, ты, Найджел. Или моя непригодность для жизни. То, что я все время пытаюсь продолжать жить, так отчаянно пытаюсь, что не могу выдержать чего-то еще. Меня беспокоило то, как сильно я ненавижу свое тело, настолько, что мне пришлось совсем его покинуть, когда ты побывал внутри меня. Тревожило, что я могу так никогда в него и не вернуться и наш ребенок будет расти в холоде и пустоте.

– Что у нас не получится быть хорошими родителями, – пояснила я и почувствовала, как к горлу подступают слезы.

– Мы будем стараться, – ответил Эдвард. – Это все, что мы можем сделать. Так или иначе, но у всех получается хреново. Настолько ли это важно?

Ах, Эдвард, Эдвард! Его никогда ничего не беспокоило. Он был уверен в реальности своего мира: в том, что я люблю его, что он хорошо справляется со своей работой, что надежная сигнализация, установленная в доме, никогда не подведет. Я согласно кивнула, но завтра снова приняла противозачаточную таблетку и на следующий день тоже. Почему я честно не призналась тогда мужу? Я ведь не была скрытной или молчуньей. Мы говорили обо всем, о всяких пустяках и бесстыдствах. Я могла радостно сообщить ему, что трижды не ответила на предложение своего бывшего работодателя отпраздновать мои театральные успехи, что убеждена в необходимости смертной казни. Но как только доходило до разговора о ребенке, я вдруг ужасно пугалась. Я не хотела, чтобы Эдвард бросил меня. Четырнадцать лет он был моим любимым мужчиной. Только взгляни на меня, Найджел: женщина тридцати трех лет, ни на что не годная, кроме как сочинять свои пьесы, изо дня в день живущая размеренной, осторожной жизнью. Кто бы еще, кроме Эдварда, позарился на меня?