Онлайн книга «Год черной тыквы»
|
– Не думаю, что… – Вот и не думай. Иди, забирай, что причитается. Завтра до полудня мне будет некогда с тобой возиться, а вот как солнце через середину неба перевалит – чтоб был здесь. И запомни, хлопец, я не люблю опоздунов. Пахом протянул мне ветошь, чтобы я смог обтереть жир с рук, дал ещё несколько напутствий «на дорожку», которые я, кивая, пропустил мимо ушей – скорее бы выбраться из этой кладовой! На прилавке я обнаружил стопку одежды и лишь один талон. «Всего один?! Вот же старый скряга! Да в Норах и то за смену больше давали!» Я покосился на кладовую, откуда доносилось какое-то постукивание и похлопывание. «Угораздило же связаться!» Схватив одежду и скрывшись за ближайшим стеллажом, я скинул с себя ненавистную рыжую форму, словно змея кожу, ногой запихнул её под нижнюю полку и наскоро оделся в новое. Тёмные портки и светлая рубаха, выданные Пахомом, хоть и были самые простецкие, но оказались мне впору. Помимо этого, в стопке обнаружилась вторая смена одежды и старенький шерстяной кафтан, с растянутыми локтями и местами проеденный молью. «Ладно. Хотя бы не замёрзну». Бурливший во мне гнев немного поутих – хоть и пришлось потрудиться, но я за день разом решил аж три намеченных дела: и про Пахома разузнал, и работёнку нашёл, и одежду сменил. Я вышел на улицу, на которую медленно опускался вечер, вдохнул полной грудью относительно свежий воздух – настроение улучшилось. А когда мимо прошли два карателя, скользнув по мне незаинтересованным взглядом, я и вовсе воспрял духом. Вот что значит быть горожанином! По Мучному переулку я дошёл до дома Йонсы, потоптался немного под окнами, борясь с желанием постучать и рассказать этой странной девице про свой сегодняшний день. Но мысленно обругав себя за глупый порыв, я двинулся прочь. На следующем перекрёстке я ненадолго остановился, прислушиваясь к грустной песне, лившейся из окон большой избы. Звучный женский голос выводил красивые строки, мелодично растягивая слова и словно наполняя их искренними чувствами. Мне вдруг захотелось взять в руки тальхарпу и тронуть струны, подхватывая тоскливый мотив. Ох, уймись, уймись ты, сердце бедное, Образумься, горюшко несметное. Как не сетовать, не плакать по невзгодушке, Коль вонзилась в сердце-то занозушка. В огороде ль тыковки повянули, Громы-молнии на небе понагрянули. Захлебнулися ли птички-пташечки… За спиной неожиданно послышалось какое-то нечеловеческое скрежетание, что я аж плечами передёрнул. Обернувшись, я никаких скилпадов не заметил, но тыква, насаженная на невысокий тын вокруг одной из изб, медленно сползла чуть ниже, а потом и вовсе свалилась, разбившись о землю. Раздался стон, и в пожухлой ботве, сваленной под тыном, что-то закопошилось. Я замер в оцепенении. Хоть умом и понимал, что надо бы убраться подальше от всего непонятного, чтоб как с Власом не вышло, но ноги словно вросли в землю. Через миг из вороха лопухов вскинулась рука, вполне себе человеческая. А следом выкатилась кружка, какие обычно в кружале подают. Я сплюнул под ноги: – Тьфу, напугал, швахх ты краснохвостый. – Эй-ей, – простонал мужик, всё ещё протягивая руку в мою сторону. А потом она безвольной плетью упала обратно в ботву под странный звук – пьянчуга то ли булькнул, то ли всхрапнул. – Тыквача меньше лакай, глядишь, и до дома бы дополз. Вот же ж придурок. |