Книга Дуэль двух сердец, страница 232 – Ксения Холодова

В Никите гремели ярость и злость, но ни единой капли осуждения или презрения. В своей сокрушительной силе его гнев не уступал пушечным снарядам и гранатам. Это было извержение Везувия, это был последний крик славного города Помпеи, что стал жертвой величайшей трагедии. Его чёрные глаза налились кровью, лицо побагровело, а со словами в пылу волнения летела слюна. Он глубоко задышал, затоптался на месте, вскинув лицо и всячески пытался сдержать неконтролируемый горький смех. Со стороны казалось, что он вышел на борьбу с самим собой – со своими мыслями, терзаниями и страхами. Он спорил, пытаясь отыскать правильный ответ, а когда, казалось, нашёл, то резко замер, опустил голову и обречённым голосом произнёс:

– Если ты действительно любишь… Если ты действительно любишь его так, что безрассудно отдаёшь ему не только своё сердце, но и жизнь, прошу, уезжай с ним. Немедленно! Я не могу стать свидетелем твоей гибели. И если князю Равнину не достало времени помочь тебе выбраться, то это сделаю я.

* * *

Силы французов под командованием Нея, Мюрата и Даву были временно отброшены русскими. С приближением ночи стихли пушечные выстрелы, и лишь свист пуль в предместьях никак не прекращался до конца. Крики горожан сменились криками раненых рядовых и офицеров, которых приносили с фронта. Их вопли раздражали слух. Желание ударить Гликерию по бокам, чтобы та немедленно сорвалась с места и перешла на бег, было неистовым. Два гусарских эскадрона лейб-гвардии вышли за стены Смоленска через Днепровские ворота.

Клэр шла в колонне в окружении незнакомцев. Складывалось ощущение, что этих мужских лиц она не видела ни разу за всё время службы, хотя, возможно, это война изменила их до неузнаваемости. Поблизости она не замечала никого из товарищей. Лишь раз рядом послышался голос Сергея, но его самого девушка так и не увидела. В побитых колоннах больше не пели весёлых песен, не говорили о мощи и величии армии, не славили царя. В теле каждого медленно, беззвучно, почти как у покойника, постукивало тяжёлое сердце. Грудь ныла от этой боли, и хотелось вовсе вырвать разбитый, израненный, бесполезный орган, который причинял столько страданий. Пожар от Смоленска виднелся за несколько вёрст. Ни луны, ни звёзд… не было ничего, что бы озарило затянутый едким дымом небосвод. Ночь казалась бы мрачнее обычного, если бы не ярко-красное пламя повсюду. Солдаты, беженцы, пленные, все оборачивались в сторону полыхающего города с едва уловимой надеждой в слезящихся от отчаяния глазах. Что, если они взглянут в сторону дома и там не окажется алого зарева и дыма? Что, если всё это страшный сон? Они смотрели тоскливо, со слезами, всхлипывая и сожалея.

Не уберегли…

– Ротмистр? Ротмистр?! – оживлённо вскрикнула Клэр, обращаясь к Габаеву.

По его внимательному виду было заметно, что он и сам разыскивал её. Слишком уж быстро его прищуренный взгляд остановился на ней, выделяя из толпы. Она чуть не подавилась водой, которую жадно пила. Бросила флягу на траву и привстала, поравнявшись с ним.

– Ефременко, я искал тебя, – начал он осторожным тоном, ему не присущим, но не успел закончить мысль, как тут же бесцеремонно был прерван.

– Искали меня? Сергей!.. – Клэр осеклась. Прикусила язык, заметив, как строго, точно старший брат, взглянул на неё дорогой товарищ. – Ротмистр Габаев, – поправила она, оглядываясь по сторонам, точно нашкодивший ребёнок. – Где Соболевы? Где поручик Лесов? Я уже несколько часов не могу никого из них найти. Последний раз видел аккурат перед самым отъездом из крепости.