Книга Чудо из девятого цеха, страница 39 – Мария Карела

Не растаял. Впитался.

Её лицо исказила гримаса нечеловеческой боли, по коже пробежали молнии инея, глаза на миг стали белыми. Используя свою природу дочери зимы, она приняла в себя адский холод, пропустила его сквозь свою божественную сущность, преобразуя, перемалывая — и высвобождая в виде чистой, неконтролируемой энергии в окружающее пространство.

Просвистев прямо над макушкой не успевшего подняться Алексея, волна снесла Кота, он врезался в сервант с посудой и беспомощно рухнул на пол, пытаясь прикрыться от ливня осколков.

Алексей дальше тоже не ждал, прыгнул и ударил со всей своей новообретённой силой. Увы, соперником отцу он не был, улетел туда, откуда прыгнул, но на костяшках его руки осталась кровь — и точно не его.

— Довольно, — выдохнула Марья. — Ты переступил черту. Отвечай перед равным. Отец! — позвала она.

Йольский Кот фыркнул.

— Зовёшь папочку? Наивно. Старик занят раздачей подачек. У него нет времени на…

Он не договорил.

Морозные узоры-когти на окнах вдруг замерли, а потом начали стремительно перестраиваться. Острые фигуры расползались, сливались, превращаясь в сложные, безупречно симметричные снежинки, в витиеватые древнеславянские орнаменты, в лики зимних духов. И тогда из угла, противоположного тому, где стоял Кот, показался свет, из которого, будто вырастая из самой стены, вышел Мор.

Его тёмная, почти чёрная шуба, подбитая серебристым морозным мехом, скользнула по полу, посох ударил в паркетные доски. Он обвёл взглядом комнату.

— Кот, — произнёс Мор, и в этом слове звучал приговор.

Йольский наконец потерял свою вечную усмешку.Его жёлтые щели-глаза сузились до предела, а тело, до этого расслабленное, обрело сосредоточенную, готовую к мгновенному рывку, грацию.

— Мор, — ответил он. — Я пришёл за своим по праву крови. По древнему закону, который ты предпочитаешь забывать, забавляясь со смертными.

Мор не двинулся с места.

— В твоём законе, Кот, есть одна слабость. Он слеп.

Мор медленно повернул голову, и его взгляд, наконец, упал на Алексея.

— А я вижу больше. Я вижу выбор, что делает кровь не судьбой, а инструментом. И твой сын уже сделал его.

Йольский Кот издал короткий, похожий на шипение, звук.

— Слова! Сентиментальная шелуха! Он мой по крови! Мой по природе! И мне решать: воспитывать или убить!

— Его место, — прогремел Мор, и в его голосе впервые прорвалась мощь, — там, где он сам его выбрал! И этот выбор защищён более древним законом — законом воли. Той самой, что отличает дух от инстинкта. Ты пришёл не за сыном, Кот. Ты пришёл за своей собственностью. И потому проиграл, ещё не начав.

Мор сделал шаг вперёд.

— Ты хочешь силы? Хочешь доказать, что твоё право старше? Хорошо. Испытаем его.

Он ударил посохом в пол, и комната изменилась.

Стены поплыли, замелькали, как в старой киноленте.

Вот его мать, молодая, испуганная, но с безумной решимостью в глазах, прячет трёхлетнего сына в чулане, услышав на лестнице подозрительный скрип в канун Нового года. Вот она шьёт ему мешочек с рябиной и солью — самым простым оберегом. Вот она плачет в голос, когда он, семилетний, сломал руку, упав с дерева, забравшись на самую верхушку и навсегда завоевав авторитет у местных мальчишек.

Картина сменилась. Вот он сам, Алексей, в своей старой квартире, в самый чёрный момент, глядит на окно с невысказанной мыслью… И опускает взгляд, чтобы поднять с пола тот самый, залетевший с ветром листок с объявлением.