Книга Узница обители отбракованных жён, страница 12 – Анастасия Милославская

Прачечная.

Внутри стоял гул голосов, плеск воды и тяжёлый, едкий запах щёлока и дешёвого мыла. Здесь трудились десятки женщин. Все в алых вуалях, согнутые в три погибели над огромными чанами.

Я вдруг вспомнила, что прачка – это крайне тяжёлый труд. Но саму эту комнату я видела впервые. До этого меня просто держали взаперти, работы не давали.

В огромных баках мокли тяжёлые армейские плащи, толстые подкладки под доспехи, грубые солдатские шинели. Обитель обслуживала гарнизон.

Серафима остановилась посреди зала, хлопнула в ладоши, привлекая внимание, и ткнула в меня пальцем:

– Слушать всем! Эта новенькая, – её голос сочился ядом. – Считает себя особенной. Сегодня она просила о встрече с Верховным Инквизитором. Представляете? Наша принцесса решила, что её персона заинтересует самого Драгоша!

Надзирательнца хохотнула. По рядам пронёсся насмешливый шелест.

Я медленно обвела взглядом зал, надеясь найти хоть каплю понимания, как у Сабины. Но увидела совсем другое.

Лица были скрыты вуалями, но глаза я видела. И в них плескалось откровенное ехидство.

Никто не жалел меня. Наоборот. Я видела злорадство – то самое, с которым неудачники смотрят на того, кому сейчас ещё хуже, чем им.

А у некоторых во взгляде застыло настоящее, мутное безумие.

Одна женщина, стоящая у дальнего чана, раскачивалась из стороны в сторону и тихо, монотонно хихикала, глядя в пустоту. Другая смотрелана меня с такой дикой, фанатичной ненавистью, словно я лично была виновата во всех её бедах.

Женщины были странными...

– Поэтому новенькая получит особенное задание, – произнесла Серафима.

Она указала на гору грязной, сваленной в углу грубой парусины, от которой несло сыростью и землёй.

– Будешь стирать палаточную ткань гарнизона. Самый жёсткий брезент. Работать будешь до полуночи. Без ужина. И чтобы ни минуты отдыха! Увижу, что разогнула спину – добавлю плетей. А вы все следите за ней.

Женщины вокруг загудели, возвращаясь к работе.

Я подошла к чану. Когда палаточная ткань намокает, она становится неподъёмной, как камень. Стирать такое вручную, да ещё с раненой спиной – это изощрённая пытка.

Но я закусила губу и приступила.

Часы потянулись бесконечной чередой мучений. Горячая вода с щёлоком разъедала кожу рук. Грубый брезент сдирал пальцы в кровь, ломал ногти. Каждое движение отдавалось вспышкой боли в спине. Раны под платьем горели, словно туда насыпали соли.

В восемь вечера прозвенел гонг. Женщины начали расходиться. Сабина, проходя мимо, бросила на меня виноватый, полный жалости взгляд, но, понурив голову, ушла вместе с остальными.

Я осталась одна в полутёмном зале, продолжая тереть, выжимать и полоскать проклятый брезент. Руки тряслись, ноги подкашивались, голод скручивал желудок.

К полуночи я уже не чувствовала своего тела. Последнее полотнище я не смогла даже отжать – просто выронила его из ослабевших пальцев и рухнула на мокрый пол рядом с чаном. Перед глазами потемнело.

– Эй, вставай!

Меня грубо встряхнули. Я едва понимала, что происходит.

– Серафима, – прохрипела я в полубреду, утопая в диком отчаянии. – Только тронь меня… убью.

Но это была не надзирательница с плетью, а те же двое – Гард и Эмиль. Они подхватили меня под мышки и поволокли прочь из прачечной. Я висела на их руках тряпичной куклой, не имея сил даже застонать об боли.