Книга Раб Петров, страница 64 – Ксения Шелкова

Он резко повернул к мосту через Великую. Идти было далеко, а одет Андрюс ещё по-осеннему. Над рекой засвистел ветер: сначала тихо, незаметно, затем всё увереннее. В глаза ему полетела колкая снежная крупа, щеки и уши обжигало первым морозцем; Андрюс дрожал, но шёл. Верный Тихон неутомимо бежал рядом, и вид у него был весьма невесёлый…

Достигнув опушки леса, они остановились, окоченевшими руками Андрюс вынул свирель и поднёс к губам. Его охватили запоздалое раскаяние и безумная надежда: что, если Гинтаре всё-таки ждёт его? Она ведь сама его позвала!

Он пытался наиграть на свирели ту простенькую песенку, которую вспоминал дома, но тщетно – руки онемели от холода, губы сводило, в ушах свистел ледяной ветер… И всё сыпались и сыпалисьтвёрдые, холодные крупинки из туч. Андрюс не смог сыграть ни ноты Вокруг было темно, пусто, угрожающе шумел чёрный, продуваемый яростным ветром лес. Сейчас он был враждебен куда больше, чем в ночь смерти Ядвиги – и Андрюс отступился. Гинтаре больше не желает его видеть. Она никогда к нему не придёт.

* * *

Дальше время потекло с какой-то невыразительной быстротой: вроде ничего не происходило, а вот и лето пришло, ан глянешь – уже и зима. Андрюс работал, частенько подменял уже прихварывающего Овсея Овсеича. А ещё он не дотрагивался до ведьмина изумруда и вообще редко думал о нём, а когда вспоминал – ему казалось, что и волшебная сила куда-то ушла. Камень как камень.

Андрюс не мог бы сказать, делает ли это его несчастным – нужды использовать изумруд не было совсем, и в жизни его семьи словно наступила какая-то ровная бесцветная полоса, когда вроде бы ничего худого не происходит, но и доброго мало. Андрюсу минуло уж семнадцать, мать начала поговаривать, что вот надо бы о женитьбе подумать, на что он пожимал плечами. Сколько не встречал он во Пскове красивых девок, иные и поглядывали на него полыхающими очами – после Гинтаре казались они ему унылыми, блёклыми, едва не бесполыми… Но что толку было вспоминать жаркую полуденную красу дива лесного – уж несколько лет от неё не было вестей.

Иева, четырьмя годами старше Андрюса, тоже была не пристроена. И хотя характером уродилась смирна, тиха, лицом пригожа, а не нашлось во Пскове жениха для девушки-иноверки. Подруг у неё не завелось; по праздникам сестра сидела дома, ухаживала за родителями, прибиралась – всё молча, покорно. И казалось, сама судьба ей уготовила остаться вековухой – молчаливой да работящей. От всего этого тайком плакала мать по ночам: двух детей потеряла, а двум оставшимся никак счастья нету, даром что живут тихо, спокойно, не голодны-оборваны.

Воротившись как-то домой, Андрюс ещё даже дверей не открыл, а уже понял: что-то дома неладно. Несколько лет «молчавший» изумруд, что он по привычке носил в кармане, вдруг не просто потеплел – стал горячее угля, так что Андрюс аж вскрикнул и выругался сквозь зубы. Он достал кольцо и обмер: камень из травянисто-зелёного превратился в алый, уж не изумрудом, а лалом смотрелся.

Андрюс надел перстень и почувствовал: даже золото разогрелось, а лишь толькокольцо скользнуло на его палец – сомкнулось, словно влитое, будто нарочно подгоняли его на Андрюсовы возмужавшие, мозолистые руки! И так это было хорошо, что он едва не засмеялся от радости, но тут же снова насторожился. Просто так не стал бы перстень предупреждать – опасность, стало быть, или произошло что-то.