Книга Мы нарушаем правила зимы, страница 75 – Ксения Шелкова

— Нет. — Илья взял её за руку и повёл к дому. — Я даже и прощения попросил за грубость. Только он всё хотел знать, кто меня таким сделал — и не верил, что я не помню.

Они вошли в натопленную горницу; Анна привычно прильнула к Илье, прежде чем подняться наверх; он же поцеловал её в губы, в лоб — но она чувствовала, что мысли егогде-то далеко.

— Ты не переживай, Илюша: когда-нибудь вспомнишь всё, непременно!

— Возможно, — прошептал он в ответ. — Но я теперь не уверен, что хочу это знать.

Очередное тоскливое осеннее утро шло столь же скучно и ровно, как всегда. Сумрачная столовая, куда Левашёв спускался нынче в халате — всё равно ведь никто не видит; кофей и сигара в полном одиночестве, потом бритьё и облачение в элегантный сюртук с помощью Дениса.

Тишина стояла во всём доме. Только сверху, из детской, иногда доносились смех, лепетание, топот и крики. Левашёв очень редко заходил к своим детям: если бы кто-то из них сильно ушибся или захворал, Эрна или Марфа доложили бы. А так — к чему? Что может быть интересного в таких маленьких детях? Живы, здоровы, ну и слава Богу. И счастье, что няня-немка столь же ответственна и добросовестна, сколь неболтлива. Владимир подозревал, что Эрна догадывалась, кто на самом деле была мать его детей, но та неизменно держала язык за зубами.

О Елене — ни слуху, ни духу. Не то, чтобы Левашёв безумно тосковал по ней, однако в определённом смысле всё-таки её недоставало. Элен была единственной, кто принимал его любым, целиком и полностью. Она всегда была на стороне своего Володеньки, и надо же было ей уйти именно сейчас, когда ему так тоскливо и противно от всего на свете! Когда каждый день стал похож на предыдущий, и впереди — никакого светлого промежутка.

***

Тот злосчастный день, когда они с Софи бежали из Петербурга в Сестрорецк, запомнился Левашёву, как самый сокрушительный в его жизни провал. К ночи его невеста слегла с лихорадкой. Всё, всё было против него! Он испробовал все способы, добиваясь своей цели — а получил в ответ ехидную гримасу судьбы!

Софье Дмитриевне было дурно всю ночь — она перестала бредить лишь к утру, когда доктор дал ей большую дозу хинина. Теперь она лежала тихо: бледная, обессиленная, с бескровными щеками и от слабости не смогла бы не только встать, а даже выпить самостоятельно стакан воды. Да и доктор строжайше запрещал ей и вставать, и даже сидеть в постели.

Тем временем, Владимир так или иначе должен был известить родственников Софи: Левашёв понимал, что влипнет в чудовищный скандал, если выяснится, что он самовольно увёз больную девушку из дома. К тому же Софья Дмитриевна страдала чахоткой, и её матушка страшно переживала за здоровье дочери.

В полном отчаянии, кляня всё на свете, Левашёв взялся за перо. Он написал Нарышкиной-старшей, что обезумелот горя, когда помолвка была расторгнута, и умолил Софи подарить ему напоследок хотя бы один-единственный день. Поэтому он решился пригласить её на загородную прогулку в экипаже, но по дороге Слфье Дмитриевне сделалось худо. В итоге Левашёв просил прощения и брал на себя вину за случившееся. У него не было никаких иллюзий по поводу того, что за этим последует.

Ещё не рассвело, когда Денис спрятал письмо за пазуху, оседлал коня и умчался в сторону Петербурга. Владимир же остался безучастно сидеть на лавке в трактире, не замечая шума и толкотни вокруг. Доктору он щедро заплатил и приказал ему и горничной не отходить от мадемуазель Нарышкиной ни на шаг.