Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 96 – Виктория Кузьмина

Он медленно, с преувеличенной, хищной неспешностью, поднялся со своего стула. Он был таким высоким, таким мощным. Его тень накрыла меня целиком. Я инстинктивно сделала шаг назад, натыкаясь на косяк двери.

Он подошел вплотную. Воздух сгустился, насыщенный его гневом и дикой, необузданной силой. Он наклонился ко мне, и его лицо оказалось так близко, что я видела каждую каплю воды на его ресницах.

— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?

— Ну-ка, повтори, зверушка, — его голос был тихим, шепотом, полным смертоносной мягкости. — Куда ты там собралась?

Тишина в его квартире, и без того густая, сгустилась окончательно, словно вобрав в себя этот вопрос и наполнив им каждый уголок. Я стояла, вжавшись в косяк двери, и чувствовала, как по спине бегут ледяные мурашки. Но под этим страхом, глубже, закипала та самая ярость, что копилась все эти дни. Унизительные, страшные, запутанные дни.

— Я сказала, что уйду! — выдохнула я, и голос, к моему удивлению, не дрогнул. — И что пойду в полицию. И расскажу всё.

Он выпрямился и отступил. Но давление его ауры лишь возросло.

— Полиция, — произнес он, растягивая слово. — И что ты им расскажешь? Что я держу тебя здесь против твоей воли? — Он медленно обошел меня, вынуждая развернуться и не выпуская из ледяного прицела своего взгляда. — У тебя нет доказательств. Одно твое слово против моего. И поверь, — он остановился прямо передо мной, — мое слово значит все.

Отчаяние, острое и беспомощное, сжало горло. Он был прав. Он всегда был прав в этом.

— Тогда… тогда я просто уйду! Исчезну! — это прозвучало как детский лепет, и я это понимала.

— К маме? — один-единственный вопрос, вонзившийся как нож.

— Дай мне мой телефон, — прошептала я, и в голосе снова появилась мольба. — Пожалуйста, Сириус. Просто телефон. Мама… она сходит с ума.

Он смотрел на меня, и в его глазах что-то промелькнуло — не победа, а скорее холодное любопытство.

— И что ты ей скажешь? — спросил он, скрестив руки на груди. — Придумаешь сказку о том, как «простудилась»?

— Зачем ты это делаешь? — голос сорвался, и по щекам, наконец, потекли предательские слезы. — Что тебе от меня нужно? Почему ты не можешь просто отпустить меня?

Он шагнул вперед, и его пальцы коснулись моей щеки, смахнув слезу. Прикосновение было обжигающе-нежным, контрастируя с жестокостью его слов.

— Я уже отвечал на этот вопрос. Ты моя. А то, что мое, никуда не уходит. Принимаешь это и твоя жизнь здесь может быть вполне сносной. Борешься и будешь получать только боль. Выбор за тобой, зверушка.

С этими словами он развернулся и снова направился к своему столу, как будто наш разговор был исчерпан. Его спина, широкая и неприступная, была таким же окончательным ответом, как и его слова.

— Я НЕНАВИЖУ ТЕБЯ, СИРИУС БЕСТУЖЕВ!

Он развернулся, а кинул меня прищуренным довольным взглядом. Его губы тронула та самая порочная усмешка. — Это уже прогресс, зверушка. Ненависть это хоть что-то. Это куда лучше твоего жалкого страха. А теперь иди в свою комнату. Надоели твои истерики.

С громким рыданием, которое я больше не могла сдержать, я побежала в свою комнату, захлопнув дверь так, что стеклянная вставка задрожала.

Я рухнула на кровать, уткнувшись лицом в подушку, и дала волю слезам. Они были горькими, солеными, полными ярости и отчаяния. Как он смеет? Как он смеет так со мной обращаться?