Книга Бесчувственный. Ответишь за все, страница 82 – Виктория Кузьмина

Он ушел. Просто развернулся и вышел из ванной, оставив меня стоять под струями воды, которые вдруг снова показались ледяными. Дверь не захлопнулась, а встала на место с тихим, унизительно спокойным щелчком. Воздух вырвался из моих легких одним сдавленным, бессильным всхлипом.

Внутри все кричало. Не голосом, а какой-то черной, разрывающей душу визжащей пустотой. Хотелось заорать, затопать ногами, разбить что-нибудь, чтобы заглушить эту жгучую, душевную боль, что была в тысячу раз невыносимее физической. Но я лишь стояла, обняв себя за плечи, и тряслась, глотая соленые слезы, смешивающиеся с водой.

Когда дрожь немного утихла, я вышла, наступив босыми ногами на холодный кафель. Механически вытерлась большим, пушистым полотенцем. Оно было таким мягким и безразличным. Его полотенце. Его запах, стойкий и въедливый, смешивался с запахом шампуня,создавая чудовищный, интимный коктейль. Я натянула на себя висящий на крючке темный халат — опять его, неподъемно тяжелый и огромный на мне, побрела в спальню.

Комната встретила меня тем же зловещим полумраком и запахом секса, его кожи, его власти. Я залезла под шелковистое покрывало, которое теперь казалось мне саваном, и попыталась свернуться калачиком.

Но стоило мне закрыть глаза, как перед веками снова и снова проносились картины: его тень, нависающая надо мной, отблеск пота на его груди, жесткая линия сжатых губ в момент наивысшего напряжения. А сквозь все это — стойкий, доминирующий запах, пропитавший простыни, подушку, самый воздух. Запах, который теперь будет преследовать меня везде.

И тогда, зарывшись лицом в подушку, я захотела к маме. Так сильно, так по-детски отчаянно, что в горле снова встал ком. Не в эту стерильную, холодную тюрьму из стекла и стали, а домой. В нашу старую квартиру, с ее скрипучими половицами и высокими потолками, в трещинах которых я в детстве разглядывала сказочные страны.

Сесть в дедушкино кресло-качалку на кухне, уставленной геранью, прижаться к выцветшему ситцевому сиденью и смотреть в окно, за которым шумит знакомый двор.

Ждать, пока мама испечет тонкие блины, доносящиеся сладким духом по всей квартире, под тихое, уютное бормотание радио на подоконнике. Туда, где меня любили. Где я была просто дочкой, а не вещью, не собственностью.

Я думала, что я взрослая. Самостоятельная. Сама поступила в институт, сама нашла подработку. Гордилась этим. К чему же привела меня моя самостоятельность? К тому, что я лежу в постели оборотня, раздавленная и униженная, и мое тело, к моему же ужасу, откликается на его прикосновения.

«Ты можешь считать это отношениями».

Эта фраза снова прозвучала в ушах, и каждая ее буква обжигала, как раскаленная игла. Это была не уступка. Это была насмешка в чистом виде. Злая, циничная издевка. Я прекрасно помнила его слова, сказанные с тем ледяным презрением: что люди плесень, слабая и никчемная, что мы годимся лишь на одно «спустить пару раз».

И теперь он, великий Сириус Бестужев, почти что удостоил меня этой «чести». Позволил мне считатьэто отношениями, чтобы мне, жалкой человечке, было не так горько в его постели.

Мерзко. От одной этой мысли стало физически тошнить. Я вжала головув подушку, пытаясь задохнуться, исчезнуть, и громко, по-детски всхлипнула. Как же больно... Больно от осознания собственной слабости. От того, что мне нечего ему противопоставить. Ни силы, ни власти, ни даже воли собственного тела, которое предательски таяло под его ладонями. Я не понимала этих реакций. Они были чужими, постыдными, как будто во мне жил кто-то другой темный и покорный.