Книга Жестокий. Моя по контракту, страница 20 – Виктория Кузьмина

— Тише, — прошипел он ей в ухо. — Стены не глухие. Хочешь, чтобы все услышали, как тебя трахают на столе начальника?

Стыд, жгучий и всепоглощающий, залил ее лицо краской. Она укусила губу до крови, чтобы не закричать. Он двигался внутри нее, причиняя боль, но не доставляя ничего, кроме глубочайшего унижения. Его пальцы сжали ее грудь через тонкую ткань лифчика, больно. Она висела на грани, между физической болью и надрывной истерикой. Ее мысли метались, ища спасения: это временно.

Он кончил быстро, с низким стоном, изливаясь в нее. Горячая влажность внутри стала еще одним напоминанием о ее рабстве. Он отстранился, поправил брюки. Она лежала на столе, дрожа, не в силах пошевелиться, чувствуя, как его сперма вытекает на холодное дерево стола.

— Уберись тут, — бросил он, садясь в кресло и включая ноутбук, как будто ничего не произошло. — И принеси мне кофе. Горячий.

Алина сползла со стола, едва не упав. Ноги не держали. Она подняла трусики, попыталась поправить юбку, но руки дрожали слишком сильно. Липкая влага между ног и на бедрах заставляла ее чувствовать себя грязной до глубины души. Она не смотрела на него, спотыкаясь, вышла из кабинета. В пустом коридоре она прислонилась к стене, закрыв лицо руками. Слез не было. Только ледяная пустота и всепроникающий стыд. Она была вещью. Удобной, доступной вещью. Игра шла по его правилам, без права на протест.

Солнечный луч, пробившийся сквозь высокое окно ветеринарной клиники "Надежда", упал на носилки, где лежал Комиссар. Алина осторожно присела рядом, боясь потревожить его сон. Швы на его голове, скрытые под повязкой, казались страшными, но дыхание было ровным, глубоким. Ветеринар улыбнулся:

— Операция прошла лучше, чем мы ожидали. Опухоль удалена. Теперь главное — восстановление. Он боец, сильный старичок.

Слезы благодарности навернулись на глаза Алины. Она кивнула, не в силах говорить, и осторожно коснулась теплого бока пса. Комиссар слабо шевельнул ухом, но не проснулся.

— Можно ему что-то принести? Что-то знакомое, родное? — спросила она шепотом.

— Да, конечно. Только не еду. Что-то небольшое, с запахом дома.

Алина вернулась вечером, держа в руке потрепанный, когда-то ярко-красный, а теперь выцветший до розового резиновый мячик. Это была первая игрушка Комиссара, купленная отцом в день его появления в их доме. Мячик пах пылью, временем и бесконечными играми в парке.

Комиссар встретил ее слабым, но радостным повизгиванием. Его хвост слабо застучал по носилкам.

— Мальчик! Молодец! — Алина опустилась рядом, прижимаясь щекой к его шее, вдыхая знакомый, хоть и смешанный с лекарствами запах. Она осторожно положила мячик рядом с его мордой. Пес ткнулся носом в старую игрушку, слабо заворчал и попытался его лизнуть. В его мутных глазах мелькнуло что-то узнаваемое — проблеск былого азарта.

— Помнишь? — прошептала Алина, гладя его между ушами, в том месте, которое он обожал с щенячества. — Помнишь, как папа тебе его кидал? А ты носился, как угорелый, и потом клал ему в ладонь? — Ее голос дрогнул. — Держись, солнышко. Я скоро заберу тебя домой. Обещаю. Скоро все будет хорошо.

Она просидела с ним почти час, тихо разговаривая, рассказывая о пустяках — о дождике за окном, о синице на подоконнике клиники, о вкусном супе, который она сварила вчера. Он слушал, тяжело дыша, его взгляд был прикован к ней. Этот час, наполненный тишиной, теплом прикосновений и запахом старого мячика, стал глотком чистого воздуха после удушья последних недель. Ради этого взгляда, ради этой хрупкой надежды в его глазах — она готова была вытерпеть все.