Книга Не твоя жертва, страница 57 – Виктория Кузьмина

— Заноси, — бросила сухим и жестким тоном, как осенняя ветка. — Кровать в горнице. Быстро.

Он пронесся мимо нее, не замечая убогой обстановки, запахов сухих трав и земли. В маленькой, чистой комнатке с единственной узкой кроватью он бережно, почти с благоговением, уложил Лену на грубое, но чистое лоскутное одеяло. Бледность ее лица в тусклом свете керосиновой лампы казалась зловещей.

— Что с ней? — вырвалось у него, голос хриплый от напряжения. — Почему кровь? Откуда?

— Выметайся, Альфа, — ее тон не оставлял сомнений.

Это был не просьба, а приказ. Арман вздрогнул, ошеломленный. Никто! Никто в его жизни не говорил с ним так. Никогда. Он знал Марфу с детства, она пела ему колыбельные, лечила его ссадины. Но этот холод, это неуважение к его статусу, к его власти...

— Да как ты смеешь?! — зарычал он, делая шаг к ней, ярость вспыхнула в ответ на страх. — Я задал вопрос! Отвечай!

Старуха повернулась к нему. Ее черные глаза сверкнули. В них не было страха. Была лишь древняя, глубокая усталость и непреклонность.

— Если ты не выйдешь за порог этой горницы сию же секунду, — произнесла она четко, разделяя каждое слово, — я не прикоснусь к ней. Клянусь костями предков. Выбирай.

Угроза повисла в воздухе. Арман замер. Его желтые глаза бешено метались между лицом шаманки и бледным, как полотно, лицом Лены. Он видел едва заметное движение ее ресниц, слышал слабый стон. Время остановилось. Он был Альфой. Он мог сломать эту старуху пополам. Но он не мог заставить ее лечить. Волк внутри выл от бессилия.

— Если она умрет... — проговорил он низким голосом, как скрежет гробовой доски, — я спалю эту избу. И тебя в ней. Заживо.Костлявая карга.

Он развернулся, не дожидаясь ответа, и вышел, хлопнув дверью так, что стены избушки задрожали. Стоя на пороге, он услышал за дверью звук: острый, металлический. Звук ножа, разрезающего ткань. Работа началась.

Эта ночь стала для него бесконечным адом ожидания. Он метался по крошечному двору, как зверь в клетке. Десятки раз порывался ворваться внутрь, отшвырнуть старуху и самому... самому что? Он не знал. Его останавливал лишь ее ледяной приказ и собственный парализующий страх сделать что-то не так. Сигареты кончились быстро. Он курил одну за другой, пока не осталось ни одной, а во рту не стало горько и сухо. Нервы были натянуты, как тетива боевого лука, готовая лопнуть от малейшего прикосновения.

Егор звонил несколько раз. Настойчиво. Его можно было понять: он нашел в кабинете Армана полуживого, истекающего кровью пленника. Хорошо, что не добил сразу.

Скрепя сердце, сквозь стиснутые зубы, Арман отдал приказ по громкой связи:

— Залатать. Держать живого.

Убить можно всегда. Сейчас... сейчас было не до него.

Рассвет застал его стоящим у покосившегося плетня. Первые холодные лучи солнца осветили сонную деревеньку — несколько изб, дымок из труб, знакомые с детства тропинки. Он вдруг вспомнил, как бегал здесь щенком, в облике волчонка, по этим лесам и полям. Тогда все было проще. Чище. Не было этой давящей, удушающей ответственности, что свалилась на его плечи вместе с креслом главы клана. Он жаждал этой власти. Грезил о ней. А добившись... обнаружил, что она выжгла в нем что-то важное. Все его юношеские стремления, идеалы, светлые, пусть и наивные идеи о справедливости и силе клана рассыпались прахом перед реальностью грязи, предательств и бесконечной борьбы. Он очерствел. Ожесточился. Стал жестоким до садизма. Стал играть в Бога, разбрасываясь чужими жизнями, ломая судьбы, не задумываясь о цене.