Книга Тигриный след, страница 42 – Людмила Вовченко

Она поставила чайник,достала миску с тестом — подошло; вывалилось в ладони тяжелым, добрым комком. Внезапно захотелось сделать что-то «для памяти» — не для того, чтобы удивить, а чтобы осталось.

Она взяла яблоко, нарезала тонко, как листочки письма, смешала с корицей. «Пирог на доброго выбора», — назвала мысленно. Это не про «выбрать одного». Это про «не потерять себя».

За окном тихо кашлянули — раз, второй. Пароль. На крыльце стоял Артём, а за его плечом — Данила. Они оба пахли улицей: дождём, травой, чем-то звериным — не впрямую, намёком.

— Я сделаю кофе, — заявил Данила.

— У нас нет кофе, — напомнила Инна.

— Тогда я сделаю вид, что это кофе, — не растерялся он и достал из-под лавки банку с чёрным чаем. — Главное — верить.

— Главное — держать, — поправил Артём и посмотрел на неё так, что у неё тепло побежало вдоль позвоночника. — Дом — держать. И слово — тоже.

Она кивнула.

— Держу.

Слово легло как соль на кожу — не обидно, нужно. Соль, которая делает вкус ярче, не перебивая. Соль, которая остаётся после воды. Соль, которую помнишь губами.

Где-то в глубине лес тихо, как камертон, согласился. И Инна почувствовала — не дикой волной, а ясным знанием — сегодня они будут есть пирог. И разговаривать — не о дверях, не о дожде, не о чужих «бумагах». О том, что делает дом домом. О том, как держать, не сдавливая. О том, как хотеть — не разрушая.

О том, как не потерять себя, когда две сильные ладони тянутся к твоей — каждая по-своему правильная, каждая — твоя.

Имя на пороге

Утро строилось не спеша: печь дышала тихо, как младенец, вода в бадье блестела новым серебром, и даже скрип ступени прозвучал не «ой», а «ну здравствуй». Инна плеснула на лицо ледяной воды и поймала в стекле окна собственный взгляд — янтарь стал чуть глубже, зрачки — тоньше. Делаем. Дышим. Не бегаем.

Она достала из миски подошедшее тесто — тёплое, тяжёлое — и бросила на стол. Ладони пошли сами, как будто это не руки, а две опытные птицы: хлоп — разровнять, щёлк — подогнуть край, шуршание муки, мягкий хлопок — и будущие лепёшки уже лежали, как солдаты на перекличке.

— Если тесто по тебе скучает — липнет, — сказала она в пространство и улыбнулась. — Не скучай слишком. Я вся здесь.

— Мы заметили, — отозвался от двери ровный голос Артёма. Он стоял в проходе так, что комната становилась на место. За его плечом, как положено тени при свете, возник Данила: улыбка в полгубы, рука на притолоке, будто мир — ему знакомый косяк.

— Кофе? — спросил Данила с надеждой.

— Чай, — ответила Инна. — И хлеб ещё не родился.

— Тогда я сделаю вид, что это кофе, — согласился он и ловко зажёг печную «свечку» — маленькую щепу для пламени, — словно ритуал.

Артём уже резал на доске зелень для щей — он делал это так, будто режет не листья, а лишние слова. В доме пахло тёплой мукой, чабрецом и тем, что Фрося называла «настроением».

---

Ели быстро и правильно: горячий хлеб с хрустящей коркой, щи «на бодрый день», пахнущие зелёным и землёй. Данила шутил, как кот, что тщательно выбирает, куда наступить словом. Артём молчал, но молчание у него было добрым — как длинная тёплая скамья.

После завтрака взялись за дела. Полка в сенях сдалась под руку Артёма — ровный звук, ровное плечо, ровный взгляд. Инна держала доску; вибрация от шуруповёрта заливала ладони приятным «дззз». Данила, ковыряясь с дверной ручкой, отшутился раз пятнадцать, пока отвертка не сорвалась и не мазнула Инне по пальцу — тонко, словно кошка цапнула, проверяя связь.