Онлайн книга «Тигриный след»
|
Тишина держалась минуту, две… и вдруг снаружи тихо, но уверенно полоснуло по калитке: раз, два, три. Не когтём по дереву — рисунок. Инна знала это ощущение без глаза: три широкие, мягкие полосы пересеклись в одной точке и разошлись веером. Лес слышал. Дом принял. У неё перехватило горло — не плачем. Дыханием. Данила наклонился и коротко коснулся губами её запястья — там, где бьётся пульс. Это был не «поцелуй», а причастие:«я слышу». Артём подался ближе, выдохнул ей в висок — тёплый ветер — и его губы нашли край её брови, вовсе не «эротически», но так, что тело ответило целиком. Инна закрыла глаза. Внутри неё что-то расправило крылья — спокойно, без театра. Она не думала «кому». Она думала «как». Вот так. И ладони у неё были заняты, но мир — свободен. — Порог — чистый, — сказала через мгновение. — Можно жить. --- Утро обнаружило на калитке знак — не чужой нож, а мягкие полосы, как отпечатки тёплых пальцев. На «плече» двери проступили три аккуратные насечки, будто невидимый резчик провёл ножом «для памяти». Фрося, заглянув «чисто случайно», обняла взглядом дом и удовлетворённо хмыкнула: — Вижу, вижу. Без крови и без глупостей. Молодцы. — И, не удержавшись: — Только не забудьте пить. С утра — воду. Днём — чай. Ночью… ночью сами знаете. Инна рассмеялась — от счастья, не от смущения. Данила покрасил заметно, Артём — незаметно. День пошёл по делу: хлеб, вода, огород, козьи переговоры. Лада забежала с порога: «Рой ведёт себя прилично, а я — ещё лучше». Алёна прислала весточку: «На ужин приходите, у меня уха». Ерофей махнул с дороги: «Спокойно». «Больничные» машины на горизонте не показывались — не исчезнув, но и не мешая. Фон — как луг за околицей. А в доме — менялось важное: зримое и незримое. Инна двигалась свободнее; плечи — расправлены не напоказ, а чтобы дышать. Артём, проходя мимо, оставлял на её плечах ладонь — тёплую, короткую, как метку «я здесь». Данила касался смехом — в виске, у шеи, там, где уязвимость переходит в желание. И всё это не разделяло, а сшивало. Иногда вечером они сидели на крыльце втроём. Инна — посередине, чтобы слышать оба дыхания. Она училась этому новому «мы»: не подавлять одно ради другого, не играть чужими правилами, не бояться собственной жадности до счастья. Жадность — как дрожжи. Немного — к росту. Много — горчит. Держать меру. Однажды ночью, когда в печи потрескивали яблоневые щепки, Данила, смешной и серьёзный, провёл кончиком пальца по полоске повязки на её запястье, положил ладонь ниже — там, где кожа тонкая, — и спросил почти без звука: — Можно? Она кивнула — очень маленьким кивком. Его рот нашёл её кожу осторожно, тепло встало под кожей столбом, дыхание пошло шире, ниже. В тот же миг Артём подошёл сзади и положилей на плечи ладони — не удерживая, держась. Его губы коснулись её виска — и это оказалось сильнее любого «правильного» поцелуя. Трое сложились и не распались. Инна смеялась тихо, неожиданно, и смех не мешал желанию — он его согревал. Она уже знала: графиков не будет, списков, «кому когда». Будет дом. И в доме — ночь, в которой никто никому не препятствие. Они остановились там, где нужно остановиться, чтобы завтра хотеть ещё сильнее. Не потому что «нельзя», а потому что так вкуснее. --- Под утро она вышла на крыльцо босиком. Воздух был прохладный, с привкусом реки. На калитке — свежие полосы, как новую подпись положили поверх вчерашней. Лес молча кивнул — звуком в груди, не в ушах. За яблоней шуршнула коза Мурка, явно обсуждая с пчёлами последние новости. Дом держал тепло, как ладонь держит зерно. |