Книга Тигриный след, страница 30 – Людмила Вовченко

Печь кончиком огня кивнула: слышу, мол. Снаружи, в темноте, шевельнулась мягкая тень — не про угрозу, про присутствие. «Наш», — без слов сказала ночь. И Инна вдруг ясно услышала, как у неё под кожей, в привычном месте пульса, стучит не сердце — тропа. Ровно. Уверенно. По делу.

Тонкая тропа и толстая правда

Утро было как стекло, в которое не хочется дышать, чтобы не запотело. Воздух — прозрачный до звона; даже комары по нему летали аккуратно, как люди по паркету в музейном зале. Печь вздохнула тепло — в щели заслонки пахнуло вчерашней рыбой на хрене, чабрецом и мокрым деревом. Инна у колонки плеснула в лицо ледяной воды и вслух сказала зеркалу окна:

— Сегодня — без беготни. И без пафоса. Делаем, дышим, слушаем.

Зрачки у неё на секунду стали тоньше, как будто утро проточило их до кошачьей щёлки. Инна моргнула и усмехнулась: да-да, зверь внутри, спасибо за подписку, лайк и колокольчик, только без рекламы, у нас свои травы.

За калиткой кашлянули ровно два раза — как пароль. Артём. Он не умел «стоять у забора», он стоял «как забор», и от этого рядом с ним хотелось перестать притворяться смелой и просто стать. Следом — Данила, конечно же, проскользнул тенью: с непослушной прядью и с той самой лёгкой улыбкой, за которую в другой жизни ему давно бы выдали предупреждение от соседей.

— У нас урок, — сказала Инна вместо «доброе утро». — Лада обещала «тонкое место». Я взяла верёвку и чай. Если тонко — будем утолщать.

— Правильно, — одобрил Артём. — Тонкую тропу держат широкой спиной и ровным дыханием.

— И хорошим юмором, — добавил Данила. — У кого нет юмора, тому лес выдаёт козу. Прямо на грядку. Без чека и возврата.

— Мурка сегодня занята, — отрезала Инна. — У неё встреча с яблоней.

---

Лада ждала у края огорода, опершись плечом о яблоню, как о подругу. На ней был тёмно-зелёный свитер (в котором можно и в лес, и в драку, и на свидание, если ты Лада), чёрные штаны и спокойный, но внимательный взгляд.

— Пойдём, — сказала без приветствий. — Сегодня научимся «надевать взор на затылок» и не рвать тонкую тропу. А ещё посмотрим, кто у нас из «больницы» решил поиграть в геометрию.

— Я взяла верёвку и хлеб, — сообщила Инна. — Бабушка писала: «Верёвка — чтобы вернуться, хлеб — чтобы не злиться».

— Бабушка у тебя с головой, — не спорила Лада. — Пошли.

Лес принял их как тёплая вода — плотный, но не липкий. Птицы переговаривались не по делу, для радости. Где-то справа тонко, как железная струна, распластался запах йода. Лада шла на полкорпуса впереди, ставя ногу мягко, всем следом. Инна копировала— и внезапно поняла, что слышит ногами: мох шепчет «ммм», хвоя скрипит «ррр», старый корень бурчит «эх ты».

— Смотри, — Лада задержала ладонь над травой. — Видишь, как примята полоса? Не ветер. Тропа. Но тонкая — как волос. Здесь легко сорваться: шаг — и ты уже не слушаешь, а бежишь. А бежишь — значит, тебя гонят. Так нельзя.

— Поняла, — отозвалась Инна. — Левая ступня — сначала слушает, потом ставит. Правой — молчит вообще.

— Молодец, — коротко кивнула Лада, и в её «молодец» было больше уважения, чем в длинной лекции.

Тонкая тропа шла вдоль ручья — серебряного, холодного, пахнущего камнем и глиной. Запах «больницы» звенел где-то впереди — не ветер принёс, его оставили. На сосне, словно чужая серьга, висел пластмассовый «глаз», аккуратно замаскированный корой. Под ним — блюдечко с губкой, на которую капали какой-то сладко-тухлой дрянью.