Книга Обезьяна – хранительница равновесия, страница 166 – Барбара Мертц

– Ты никогда меня не обманывал, брат мой, – пробормотал Давид. – Я пытался… я хотел… но…

– Но боялся, что я сочту тебя недостойным моей кузины? Ради всего святого, Давид, ты должен был знать меня лучше!

– Я не боялся! Я боялся! Я… Чёрт возьми, Рамзес, не заставляй меня чувствовать себя ещё большей дрянью, чем я уже чувствую. Это то, что ты как-тоночью сказал мне: получить преимущество над девушкой… ожидая, что она сдержит обещание, даже если перестанет относиться к тебе…

– Возьми сигарету, – прервал Рамзес.

– О... Э-э... Спасибо.

– Когда меня нет рядом, у вас идут очень интересные беседы, – заметила Нефрет. – О какой из своих многочисленных побед ты говорил, Рамзес?

– Не твоё дело.

Она рассмеялась, как он и ожидал, и Рамзес отвернулся, чтобы зажечь сигарету Давиду, опасаясь, что лицо выдаст его. Он не имел права радоваться, когда его друг был несчастен, но ничего не мог с собой поделать.

– Не расстраивайся из-за того, что Давид тебе не рассказал, – продолжила Нефрет. – Он и мне не доверился. Мне открылась Лия. Бедняжка, ей отчаянно требовалась наперсница. Тяжело быть безумно влюблённой и не иметь возможности ни с кем поделиться.

– Правда? – спросил Рамзес.

– Мне так говорили, – Нефрет села, скрестила ноги и разгладила юбку. – Теперь ты понимаешь, почему она так стремилась в Луксор. Это был не эгоизм; она просто ужасно беспокоилась за Давида.

– И я волнуюсь за неё, – рассудительно произнёс Давид. – И хорошо, что они завтра уезжают. Если я больше никогда её не увижу…

– Не падай духом, Давид, мы их уговорим, – пообещала Нефрет. Она зевнула, как сонный котёнок. – Господи, что за день! Я пойду спать. И ты тоже, Рамзес, у тебя круги под глазами размером с чайную чашку.

– Через минуту.

– Ты ведь не сердишься на меня, правда? – спросил Давид, когда Нефрет ушла, демонстративно оставив дверь открытой.

– Нет. Но когда я думаю о том, как часто я тебе жаловался и скулил…

– Теперь мы можем жаловаться по очереди, – промолвил Давид с почти прежней улыбкой. – Помнишь ту ночь – как давно это было! – ту ночь, когда ты впервые поведал мне о своих чувствах к Нефрет, и я ответил…

– «Ты поднимаешь такой шум из-за такой простой вещи».

– Что-то в этом роде. Удивляюсь, как ты меня не поколотил. Если тебя это хоть как-то утешит – я дорого заплатил за своё самодовольное замечание.

Рамзес потушил сигарету и встал. Он положил руку на плечо Давида и испытующе посмотрел на него.

– С тобой всё в порядке, честно?

– Нет, – Давид слабо улыбнулся. – Но я не собираюсь вести себя как какой-то байронический герой. Мне слишком за многое нужно быть благодарным. И я не потеряю надежды. Я знаю, что недостоин её, но никто не будет дорожить ею больше меня. Если я смогу завоевать расположение дяди Уолтера и тёти Эвелины…

– Не беспокойся о них. Единственный, кто действительно важен – это матушка.

У древних египтян не было слова для обозначения «совести», но сердце, вместилище разума, свидетельствовало за или против человека, когда он стоял в Зале Суда. В ту ночь я исследовала своё сердце, повторяя звучные фразы стихов «Исповеди отрицания грехов», которую недавно перевела. Я не угоняла священный скот и не крала молоко из уст младенцев. Я не отнимала жизни у людей (за исключением тех случаев, когда они пытались отнять мою) и не лгала (кроме случаев крайней необходимости).