Книга Гленнкилл: следствие ведут овцы, страница 48 – Леони Свонн

За окном порхала ворона.

– Ты этого не заслужил, – наставлял голос. – Как ты думаешь, на кого набросится твоя ярость? Не на него, затравщика страха, погонщика ужаса, нет. На тебя она набросится, эта пылающая ярость, – и ты не устоишь, если она разгонится.

Отелло лишь фыркнул.

Рога его были опущены, взгляд направлен на Клоуна.

Но он не бросился.

– Ну и что, – снова фыркнул он.

Голос не ответил.

Отелло развернулся. Позади стоял седой баран с мощными рогами. Баран в расцвете сил. Вожак, под густой шерстью – мышцы, сухожилия и статность. Янтарные глаза в темноте загона горели кобольдским огнем. Отелло смущенно отвел взгляд.

Клоун вынырнул из ящика с реквизитом, захлопнул дверь загона и ушел. У Отелло от разочарования весь мир закружился под ногами. Внезапно незнакомый баран подошел и уткнулся в него носом. Он странно пах, многими вещами, которых Отелло не понимал.

– Подумаешь! – прошептал Седой прямо ему в ухо. – Что нос повесил, как каплю на ветке? Если бы твоя ярость вырвалась, он бы узнал тебя, от рогов и глаз до самого сердца. А сейчас не знает. У тебя преимущество. Все, чего он не знает, – твое преимущество. Найти слабые места. Старая игра. – Баран резко развеселился.

Отелло дернул ушами, пытаясь разогнать слова, повисшие вокруг него в темноте. Но Седой не давал ему перевести дух.

– Забудь о ярости, – сказал баран. – Думай о скользком следе улитки на траве, думай о времени, которое тебя ждет.

– Но я в ярости! – воскликнул Отелло, лишь бы что-то сказать.

– Борись! – ответил баран.

– Как я могу бороться, если он все время держит меня взаперти? – Отелло фыркнул. Теперь, когда ему стало по-настоящему интересно, Седой вдруг начал отвечать односложно, как недовольная овцематка. – Это не поможет!

– Думать поможет!– заявил баран.

– Я думаю, – ответил Отелло. – Я думаю днем и ночью.

Это не совсем соответствовало истине, потому что по ночам он в основном без задних ног спал в углу загона. Но ему хотелось произвести впечатление на незнакомого барана.

– Значит, ты думаешь не о том! – сделал вывод баран, не слишком впечатлившись.

Отелло молчал.

– О чем ты думаешь? – спросил баран.

– О сене, – робко признался Отелло.

Как и следовало ожидать, баран неодобрительно покачал головой.

– Думай о блестящем мехе крота, думай о звуке ветра в кустах и об ощущении в животе, когда бежишь со склона. Думай о том, как пахнет дорога перед тобой, думай о свободе, которую приносит ветер. И больше никогда не думай о сене.

Отелло взглянул на Седого. В животе появилось странное ощущение, но не от голода.

– Если хочешь попроще, – сказал Седой, – то думай обо мне.

* * *

Отелло подумал о Седом, и ярость вернулась туда, где ей и место, – обратно в четыре рога. Он потряс головой, отгоняя старые мысли. Овцы все еще смотрели на него в изумлении.

– Он нас пересчитал, – угрюмо повторил он. – Просто пересчитал.

После слов Отелло им тоже так показалось. Они были разочарованы. Но настроение быстро улучшилось. Если у Габриэля простое пересчитывание было таким дружелюбным и таинственным, то можно лишь представить, какими захватывающими будут важные вещи типа наполнения кормушек, разбрасывания сена и кормления репой. Или чтение вслух. Овцам было очень интересно, что же Габриэль им прочтет.

– Стихи, – вздохнула Корделия.

Они не знали точно, что такое стихи, но это наверняка что-то прекрасное, потому что мужчины порой читали Памеле стихи под луной, а Джордж, который ни разу в жизни не сказал о Памеле доброго слова, переставал ругаться и вздыхал.