Книга На Дороге, страница 91 – Софья Вель

— А что полюбовник, — растерянно спросила Авдотья, — он не вступился?

— Шутишь?! — хмыкнула Сильвия. — Мальчишка бежал к родне, усобицу начинать не стали. Побоялись гнева конунга, да и спрос с него какой? У мужчин же всегда женщина виновата: она — соблазн, а он — жертва. Как говорят степняки: «Дев попутал». По весне женился, детьми обзавелся. Все честь по чести. — Сильвия взглянула на Авдотью прямо. — Если бы женщины были сильнее, никогда замуж не выходили. Тяжко это — жить, во всем подчиняясь чужой воле. Кто добровольно идет в рабство? Там оказываются только проигравшие, военнопленные.

Авдотья больше не смотрела на спутницу, только жевала беззубым ртом. Словно бы откликаясь на слова Сильвии, встрепенулись изрядно захмелевшие мужики.

— Эй, бабы, ять вас раз так, а ну, замолчали! — особо буйный метнул в воющих баб сапогом, и метко. «Осчастливленная» баба взвизгнула и осела, потирая ушибленный бок. Сильвия злорадно посмотрела на растерянную Авдотью.

— Мужики, тащи гармонь, плясать будем! — заорал владелец сапога. И завел неприличную частушку, мужики подхватили, бабы поохали, но заулыбались. Сильвия отвернулась. Авдотья посмотрела пристально:

— Погоди, — начала Авдотья, — ежели не по чужой воле, ежели всю жизнь в согласии, в любви?

— Что такое любовь?

— Когда помереть за другого готов! — радостно выпалила Авдотья.

— Неее, Авдотья, не помереть…Это когда житьдля другого готов, и терпеть, и прощать, и зная, что в том месте тонко, собой покрывать. Любовь — это труд, только, видимо, к нему никто не пригоден.

— Может, они пригодны? — проницательно заметила Авдотья. Сильвия только фыркнула.

В деревне на постой решили не оставаться. Когда пьяные местные мужики масляно глянули на них, Авдотья заторопилась прочь, ссылаясь на уже назначенную в соседней деревне свадьбу.

Путницы легли спать возле разлапистого куста. Авдотья старательно укутала Сильвию, так что та почувствовала себя скорее спеленатым младенцем, чем взрослой женщиной. Сон не шел. Авдотья, не в пример обычному, тоже ворочалась и кряхтела. Затем, так и не найдя покоя, заговорила:

— Ты ведь от супружника бежишь, а второй еще злее. Зачем мужу изменяла?

— Осуждаешь? — с вызовом бросила Сильвия, но потом смягчилась. — Я не верю воспоминаниям, как будто не со мной все было.

— Опоили тебя чем?

— Нет. Не знаю. Вряд ли. Мне часто кажется, что сама хотела. Если бы не хотела, то не было бы ничего, — грустно закончила Сильвия.

Авдотья не унималась:

— Расскажи про супружника своего, ну и про этого. Расскажи про все.

— Вот любопытная! На что тебе?

— Я так нонча не усну! Мне-то можно, я старая, скоро в могилу. Я ж никому не расскажу, разве что Остолопику, да он и вовсе осел!

Сильвия минуту молчала, потом сдалась:

— Ладно, твоя взяла. Что рассказать?

— Все рассказывай, глядишь, и уснем.

Сильвия посмотрела на звезды.

— Авдотья, знаешь, что звезды поют? Только вот людям не услышать… Я не степнячка, верней, ею не родилась. Я родилась в городе, где все было по-другому. Сейчас мне кажется, что это забытый сон со сказками, магией и милосердием. — Сильвия усмехнулась последнему слову, странно было ставить его в ряд с двумя другими. — Мой первый муж был особенным, в нем была Старшая кровь, и больше всего он хотел найти своих.

Сильвия замолчала, слушая дыхание бабки, может, уснула?