Книга Мой злейший лучший враг, страница 3 – Лолита Стоун

Я сжала зубы. Нет, я не позволю ему вывести меня из себя. Если Алекс хочет игры — он её получит.

Когда Алекс в очередной раз наклонился ко мне и, будто невзначай, прошептал:

— Морковка, а у тебя конспект не подгорит? Ты так ярко горишь от злости…

Я медленно повернулась к нему, с самым спокойным видом, хотя внутри всё кипело.

— Знаешь, Алекс, — сказала я тихо, но отчётливо, так чтобы услышали ещё два человека впереди, — если у тебя закончились аргументы, кроме тупых прозвищ, могу одолжить словарь синонимов. Там, кстати, на «глупый» вариантов намного больше, чем на «морковка».

Несколько человек в аудитории слегка прыснули от смеха. Алекс ухмыльнулся шире, но я увидела, как его брови чуть дёрнулись.

Он откинулся на спинку стула, сделал вид, что ему всё равно, и бросил:

— Ну хоть кто-то пользу от твоего филфака получит.

Я не удержалась и резко захлопнула конспект, повернувшись к нему.
— Конечно. Особенно те, кто сам слова подбирать не умеет.

Преподаватель поднял глаза от стола, и Алекс тут же притих, хотя уголок его рта снова предательски дрогнул. Но теперь тишина в аудитории была не на его стороне, а на моей.

Я ещё не до конца собралась с мыслями после того, как Алекс устроил своё «аплодисментное» представление, как на нашем занятии внезапно повисла пауза — преподаватель дал маршрут поиска аргументов для следующей темы, и часть групп начала обсуждать план работы. Мы сидели втроём: я, Светка справа и он слева, как и раньше слишком близко — и слишком уверенно.

Алекс прищурился, посмотрел на меня и, будто бы мимоходом, сказал громче, чтобы слышали те, кто рядом:
— Хотелось бы, чтобы наша филологиня сейчас показала, на что способна при отсутствии шпаргалок. Дай нам пару живых примеров, раз ты так любишь попутно блистать.

Слова сидели в воздухе как провокация с острым концом. Я почувствовала, как в животе поднялось раздражение, но лицо у меня осталось абсолютно спокойным. Это было его: устроить публичную провокацию, заставить меня замешкаться и, возможно, выдать нечто, что можно будет обсудить за моей спиной.

Преподаватель, не подозревая злого умысла, переводил взгляд с меня на Алекса с лёгким интересом — любил, когда студенты оживляют дискуссию. Я сделала глубокий вдох и встала. Сердце билось ровно; внутри было пусто — не от страха, а от концентрации.

— Хорошо, — сказала я громко и чётко. — Предложу пример из романтической традиции, где герой сначала кажется плоским архетипом,но потом раскрывается. Возьмём, к примеру,…

Я назвала автора, точный эпизод, привела цитату, процитировала ключевую фразу и тут же — потому что знала, что это сработает — хотела связать это с тем, что сказано было о «ролях», о которых он уже успел пошутить на паре. Но Алекс не собирался давать мне просто выступить: он снова полез с «подвохом».

— Но ведь это слишком очевидно, — перебил он, улыбаясь, как будто строит ловушку. — Не кажется ли тебе, что ты выбираешь лёгкие примеры? Покажи нам что-то нестандартное. Например, докажи, что герой, о котором ты говоришь, действительно несимпатичен в начале, а не просто нелюбим публикой. Давай аргументы, или оставим всё на эмоциях?

Тон был наскозь провокационный — он пытался сдвинуть фокус с текста на мою способность отстаивать аргументы. Цель — вывести меня из равновесия, заставить поспешить и ошибиться.