Книга Сердце зимнего духа, страница 19 – Лолита Стоун

Сергей хочет дом, семью, детей. Это правильно. Это естественно. Это то, чего ждут от меня все,— думала она.Но я… я не могу притвориться. Не могу выйти за него только потому, что он хороший, и мне будет спокойно. Это было бы несправедливо — и к нему, и ко мне.

Она не винила Сергея. Не злилась на деревню за перешёптывания. Просто в её душе не было места для того чувства, которое должно было бы там быть. Пока не было.

Может, оно никогда и не придёт,— мелькнула мысль, и от неё стало грустно, но не страшно.А может, придёт — но к другому. Или совсем в другом виде. Не как в песнях. Не как у всех.

Анфиса вернулась к окну. За стеклом лес стоял тёмный и молчаливый, но она знала — он живой. И где-то там, в сарае за домом, её ждал тот, кто понимал её без слов, кто смотрел на неё с настоящим теплом, кто спас её от волка и вернулся, когда она думала, что потеряла его навсегда.

Пока мне хватает этого,— подумала она, прижимая ладонь к холодному стеклу.Пока мне хватает себя, леса и Тихого. А Сергей… пусть найдёт ту, которая сможет полюбить его так, как он заслуживает. Всем сердцем. А не только уважением.

Она улыбнулась тихо — не грустно, не радостно, просто спокойно. Взяла тулуп, накинула на плечи и вышла в ночь — к сараю, к своему молчаливому другу с ветвистыми рогами, который никогда не требовал от неё того, чего она не могла дать.

Анфиса лежала на своей узкой кровати, укрытая тяжёлым одеялом из овчины, и слушала, как ветер тихо воет за окном. Печь давно остыла, но в комнате ещё держалось тепло, и в этой полутьме её мысли снова и снова возвращались к Тихому — к тому, кто теперь занимал в её сердце место, которое она раньше считала пустым навсегда.

Он не человек,— думала она, и от этой мысли на губах появлялась лёгкая улыбка.Он даже не говорит. А я всё равно рассказываю ему всё.

Она вспоминала, как сегодня вечером сидела с ним в сарае дольше обычного. Лампа горела тускло, отбрасывая длинные тени на солому. Тихий лежал рядом, положив голову ей на колени — тяжёлую, тёплую, с запахом хвои и снега. Она гладила его по шее, по мягкой шерсти за ушами, и говорила — тихо, почти шёпотом, как будто боялась, что кто-то услышит. О матери. Об отце. О бабушке. О том, как в детстве боялась темноты, а теперь темнота стала её убежищем. О том, как иногда смотрит на звёзды и чувствует, что там, наверху, кто-то смотрит в ответ. О Сергее — да, и о нём тоже. О том, что не может заставить себя почувствовать то, чего нет.

И Тихий слушал. Не перебивал. Не советовал. Не смотрел с жалостью или ожиданием. Просто был. Его дыхание было ровным, глаза полузакрыты, но уши слегка подрагивали — он слышал каждое слово. И в этом молчаливом присутствии Анфиса находила то, чего не находила ни в одном человеческом разговоре: полное принятие.

Ты понимаешь меня лучше, чем я сама,— подумала она, переворачиваясь на бок и подтягивая одеяло к подбородку.Ты не ждёшь от меня ничего. Не хочешь, чтобы я была другой. Не хочешь, чтобы я вышла замуж, родила детей, стала как все. Ты просто… рядом.

Она вспомнила, как он вернулся той ночью — с кучей еды, которую никак не мог принести сам, и всё же принёс. Как встал между ней и волком, не рыча, не нападая, просто присутствием заставив хищника уйти. Как каждый раз, когда она входит в сарай, он поднимает голову и смотрит на неё так, будто весь день ждал именно этого момента.