Книга Попаданка. Тайны модистки Екатерины., страница 53 – Людмила Вовченко

Ржевский.

Елизавета медленно, почти зло, села. На тумбочке стоял таз с водой — вчерашней, но чистой. Рядом — кусок мыла, пахнущий щёлоком и травой, и полотенце, грубое, но выстиранное так тщательно, что оно казалось накрахмаленным жизнью. Она опустила пальцы в воду — холодная, аж будто обиженная. «Прекрасно. Вчера я делала причёски императрице и думала о лебедях, звёздах и перьях, а сегодня снова начинаю утро с ледяной реальности. Очень символично, Лиза. Очень».

Она поднялась и подошла к зеркалу — не стеклянному, а металлическому, слегка мутному. Отражение было всё ещё непривычным: черты лица те же, что она уже начала принимать как свои, но взгляд… взгляд был её, современный, слишком прямой. Вчерашний бал не исчез из глаз — там оставались огни, музыка, густые шлейфы духов, смешанные со свечным воском. Там же, в этих огнях, остался момент, когда Ржевский сказал ей что-то — вроде бы шутку, но в голосе прозвенело нечто другое, опасное. Не ухмылка для публики. Ухмылка для неё.

И это бесило.

«Ты не моя сцена, красавчик. Ты просто… персонаж эпохи. Не выпендривайся».

— Барыня… — тихо раздалось из-за двери.

Елизавета вздрогнула — всё ещё не привыкла, что здесь её зовут «барыней», будто слово — плащ, который можно накинуть и сразу стать другой. Дверь приоткрылась, и в щель просунулась голова горничной — та самая, что вчера, запинаясь, пыталась понять, зачем «госпожа» просит тончайшую муку и воск не для свечей, а «для волос».

— Входи, Дуня, — сказала Елизавета и тут же мысленно одёрнула себя: «Дуня? Это я её так называла или это имя у неё такое? Господи, Лиза,держись. Фиксируй». Девушка вошла, опустив взгляд, как будто боялась случайно увидеть что-то лишнее. В руках у неё был поднос: чашка с тёмным питьём, похожим на крепко настоявшиеся травы, и ломоть хлеба. Пахло печёным, кислым и честным.

— Вам… письма привезли. И… и ещё… — Дуня запнулась и кивнула на дверь, словно за ней стоял дракон. — Там… человек.

— Какой человек? — Елизавета машинально потянулась к волосам, проверяя, не распались ли косы. Абсурдная привычка: от стресса — контролировать причёску. Но это её якорь. Её ремесло. Её «я» в чужом столетии.

— Военный… — прошептала Дуня, и лицо её стало тем самым выражением, какое бывает у людей, когда они одновременно боятся и хотят посмотреть поближе. — Красивый… И говорит, что от двора.

Елизавета прикрыла глаза на секунду. «Нет. Только не сейчас. Только не ещё один мужчина “от двора”. Мне бы сегодня спокойно поехать в аптеку, разложить рецепты, заставить сестру поесть нормально, а монашке — выбить из головы идею, что святость несовместима с помадой…»

Но двор не спрашивает, удобно ли тебе.

— Пусть подождёт в малой гостиной, — сказала она ровно. — И принеси мне… то платье, которое мы вчера подготовили. Серое с голубой лентой. И — перчатки. Нет, не те, тонкие. Те, поплотнее.

Дуня кивнула и исчезла.

Елизавета осталась одна с письмами. Она развернула первый конверт — жирная бумага, печать. Текст пах чернилами и чьей-то уверенной властью. Слова были витиеватые, но смысл читался мгновенно: приглашение. Вежливое. Настойчивое. «Сударыня, будем счастливы видеть…» — и подпись. Имя было ей неизвестно, но по тону она уже слышала голос: «Я имею право». Второе письмо — от старика, того самого типа, которого сестра вчера описывала с таким сарказмом, что Елизавета до сих пор улыбалась: «Он любил флиртовать, потому что думал, что это делает его моложе». Третье — снова приглашение, снова намёк, снова сладковатая липкость.