Книга Сахар и снежинки, страница 2 – Кристин Каст

Слезы щиплют глаза, а в горле встает комок.

— Это точно, — я выдавливаю улыбку, широкую, яркую и приторно-сладкую. — И ты будешь рада узнать, что я покляласьнавсегда забыть о мужчинах и посвятила себя выпечке.

Я отправляю в рот остаток печенья, а затем облизываю глазурь с кончиков пальцев.

Бабушка издает тихое, неодобрительное ворчание.

— Оборотни должны быть с оборотнями во время Зимнего Солнцестояния, если уж не в другое время.

Ее рука накрывает мою — теплая и мягкая, как сахарная пудра.

— Я не говорю, что тебе нужно приехать на всю неделю, — продолжает она, слегка сжимая мою руку. — Только на пик Солнцестояния.

— Пик? — я фыркаю. — Когда там будет каждый член каждой стаи, а Старейшины объявят о новых парах? Пасс. Я не собираюсь снова позориться.

Бабушка наклоняет голову.

— Никто не просит тебя позориться, да ты и раньше не позорилась.

— Разве нет?

— Ты была во власти страсти, — говорит она, и я не могу сдержать гримасу от использования ей этого слова. — А страсть, — и вот оно снова, еще одна полномасштабная гримаса, — хоть раз в жизни делала дураками нас всех. Судьба просто не сочла, что Брандт — твоя истинная пара. И слава богу. Я слышала, у него уже появилась мягкость в области талии, а та его пара заставила его продавать какие-то витаминные наборы, участвуя в той финансовой пирамиде. То есть, сетевой маркетинг. Или как они это сейчас называют, чтобы избежать обвинений в мошенничестве, — она качает головой. — Они даже начали делать эти прямые эфиры в TikTok, господи помилуй. Это как наблюдать за аварией в замедленной съемке. Не хочется смотреть, но ты просто не можешь удержаться.

Из меня вырывается смех.

Бабушка улыбается, торжествуя, и поднимает чашку с чаем, чтобы сделать медленный, удовлетворенный глоток.

— Но кто знает, что может случиться в этом году?

— В этом году ничего не случится, — говорю я, тянусь за следующим печеньем в основном чтобы избежать зрительного контакта. — Потому что я не поеду.

— Даже чтобы составить компанию старой женщине?

— М-м, интересно. Ты «молодая семидесятилетняя», пока тебе ничего не нужно, а потом вдруг начинается — ой, бедная я, мои хрупкие косточки. — Я кусаю, и розовая сахарная глазурь трескается под моими зубами. — Макс, Либби и остальные кузены будут там. Ты даже не заметишь моего отсутствия.

— Для меня будет много значить, если поедешь ты, Эммелайн. Хотя бы на пик. Северное сияние в этом году будет прекрасным. Говорят,оно озарит всю поляну.

— «Говорят», да? — приподнимаю бровь. — Кто это говорит? Большое Сияние?

Ее чашка с громким лязгом опускается на блюдце.

— Эммелайн Ларк, если ты не притащишь туда свою лисью задницу, я, того гляди…

— Бабуля, — перебиваю я, поднимая обе руки. — Мне двадцать два. Я взрослая. Ты не можешь заставить меня поехать.

Она сужает глаза, уголки которых морщатся в том обманчиво-милом виде, что говорит: «О, еще как могу заставить», вероятно, даже не вставая со стула. За этим взглядом кружится целая буря древней лисьей магии и материнского чувства вины, и я буквально чувствую, как моя свободная воля усыхает под ее взором.

Я выдыхаю так сильно, что сдуваю розовые крошки глазури через всю столешницу.

— Я подумаю, — говорю я наконец, что является моим самым вежливым способом прекратить разговор. И моим еще более вежливым способом сказать «ни в коем чертовом снежном случае».