Книга Семь моих смертей, страница 47 – Ефимия Летова

Ривейн замер, позволяя привыкнуть к нему, прежде чем начать двигаться, а я запоздало поняла, что по сравнению с настоящей Мараной я могла казаться ему более тесной.

Что ж… уже ничего не исправишь, а сейчас я могла только сжимать в пальцах край сбившегося шёлкового покрывала, дожидаясь окончания экзекуции, почти с отвращением предвкушая, как внутри меня первый раз в жизни окажется мужское семя, слушая непристойные ритмичные шлепки.

Мерзость какая. С самого первого раза и до последнего – мерзость. Брук, который не мог взять меня, не напившись, грязный потасканный низовой, а теперь вот этот… который не может одну женщину отличить от другой!

Рука регента спустилась ниже, скользнула по моему масляному животу, мягко прошлась между половых губ, словно проверяя, изучая жёстким мозолистым пальцем, что же там находится. Слут, да сколько можно! Мысленно я вонзала в него иголки, одну за другой, дойдя до сорока пяти.А потом…

Я и не заметила, в какой момент меня словно прошило насквозь судорогой, не больно, но… странно. А потом ещё и ещё – то ли изнутри, то ли снаружи, то ли соединяя воедино внешнее и внутреннее.

- М-м-м… – протянула я, к своему стыду, вслух, не зная, как на это реагировать. Захотелось чего-то совсем уж немыслимого – удержать его скользящую туда-сюда руку, углубить эти абсурдные и стыдные движения, но он как будто сам почувствовал, чуть сместился, не убирая руки, и я опять услышала собственный короткий и низкий стон. Почувствовала особенно резкий, горячий толчок внутри, ощущая, что между ног влажно, так влажно, словно у меня опять пошла кровь, хотя такого и не должно было произойти.

Регент тяжело дышал куда-то мне в ухо, и тяжесть его тела была неожиданно успокаивающей, приятной. Медленно-медленно он вышел из меня, и это отчего-то не принесло облегчения. Наверное, что-то нужно было сказать, но я молчала, стыдясь влаги между ногами, моей собственной, помимо масла и его семени, вызванной этими его странными касаниями, а в большей степени стыдясь какого-то странного нежелания, чтобы он уходил прямо сейчас, вот так.

Я ждала, что он скажет, а он молчал. Возможно, ждал того, что скажу я. Но попросить его задержаться было бы нелепо, провокационно и двусмысленно. Неправильно и стыдно.

Шмары так не поступают, неважно, где их пользуют – на задворках Сумеречного квартала или на королевском ложе.

- Хорошего вечера, Марана, – хрипло сказал Ривейн и вдруг поцеловал меня в плечо, потёрся щекой о лопатку. Несколько минут, тянущихся одна как десять, – я не услышала, почувствовала, что осталась одна. Только мысль о фрейлинах, которые в любой момент могут войти и застать меня голой, с раздвинутыми ногами, перемазанной Слут знает в чём, заставила меня подняться, завернуться в первую попавшуюся ткань – то самое шёлковое покрывало. Не зная, что сделать ещё, чтобы лопнул тугой, свернувшийся внутри комок, я схватила мятную настойку и сделала два больших глотка, закашлялась, с трудом сдержала накатившую тошноту. Сделала шаг, услышала хруст и почувствовала обжигающую боль в ступне: я наступила ни на что иное, как на стеклянный бутылёк из-под того самого масла. Прежде чем дохромать до двери и позвать фрейлин, я успела подумать, что не могу осуждать Марану: из дворца,от Ривейна хотелось сбежать. Нестись, не разбирая дороги. Любой ценой. Может быть, даже ценой чьей-то жизни.