Книга Месть для дракона! Цель: сердце!, страница 47 – Татьяна Сотскова

Он запнулся, ища нужные слова, и как только мысль сформировалась, он продолжил говорить.

— … она не стекляшка. Она… алмаз. Настоящий, чертовски твердый. И чтобы его разглядеть, нужно и свет подобрать правильно, и угол. Но если уж разглядел… — он свистнул, — … то уже никакие стекляшки не нужны. Понял, о чем я?

Я смотрел на него, и моя обычная насмешливость полностью исчезла. Я кивнул, медленно и осознанно.

— Понял, — мой голос был тихим и абсолютно серьезным. Все, что касается Калисты и моих чувств к ней —не шутка. Я над этим шутить не стану, и никому другому не позволю. — Ты прав. Она — алмаз. А я…

Я горько усмехнулся, понимая, что скажу совершенно не типичную для себя фразу.

— Я всю жизнь довольствовался стекляшками. Потому что это легко. Потому что они не режут руки.

— Ну, так вот, — хлопнул меня по плечу Элиот, и выглядел довольным тем. Что донес до меня простую истину. — Готовься к порезам, друг. Потому что с алмазами так — они и сверкают красиво, и поцарапать могут до крови. Оно тебе надо?

Я посмотрел в окно, на безоблачное небо. Я снова увидел ее — сжатую в комок ярости и боли, танцующую свою личную войну. Я не понимал, чем вызваны эти чувства. Не понимал, о чем она думает. Но очень сильно хотел понять и поддержать. Защитить и сделать все, что в моих силах, и даже больше, чтобы она была счастлива.

— Да, — ответил я без тени сомнения. — Это именно то, что мне нужно.

Элиот покачал головой, но улыбался.

— Ну, держись тогда. И… удачи. Похоже, тебе впервые в жизни по-настоящему повезло.

Он вышел, оставив меня одного в моей прибранной, но всееще хранящей следы вечера комнате. Я подошел к окну. Больше не чувствовал похмелья. Я чувствовал лишь странную, сфокусированную ясность.

Элиот был прав. Я нашел алмаз. И теперь мне предстояло самое сложное — доказать, что я достоин быть тем, кто этот алмаз огранит. Или хотя бы просто подержит в руках, не порезавшись об его острые грани.

Комната наконец-то приобрела черты привычного порядка. Пустые бутылки исчезли, подушки аккуратно сложены в углу, а на столе остался лишь одинокий, недопитый бокал — немой свидетель вчерашнего безумия. Я стоял посреди этой чистоты, чувствуя странную опустошенность, которая всегда наступает после большой уборки.

И тогда тишина позволила прорваться другим воспоминаниям. Не ярким, не громким, а тихим и тревожным, как шепот из-за двери.

Я вспомнил ее лицо. То самое, каким оно было, когда я рассказывал о своем детстве. О смерти брата. О десяти годах в золотой клетке долга.

Это была не просто жалость или сочувствие. Это было… узнавание. Глубокая, личная, почти физическая боль в ее глазах. Как будто я ткнул пальцем в открытую, давно забытую рану. Она не просто меня поняла. Она прочувствовала это. Как свою собственную потерю.

Я тогда списал все на вино, на атмосферу, на ее врожденную эмпатию, да мало ли какие оправдания могли прийти в мою пьяную голову? Я тогда был слишком ошарашен и ее видом, и ее поведением, что даже не задумался над причиной. Настоящей причиной, а не той, что она пыталась показать, надев маску сарказма и равнодушия.

Но теперь, в холодном свете дня, эта реакция казалась мне слишком острой, слишком личной.

Я прошелся по комнате, мысленно перебирая другие странности. Ее нежелание говорить о прошлом. Ее поразительная для «деревенской девчонки» осанка и речь. Та ярость в танце, которую невозможно было подделать. Ее умение постоять за себя — слишком уж профессиональное для простой жительницы глухой деревни.