Книга Отравленная для дракона, страница 42 – Кристина Юраш

— Слуги знают, что если кто-то пришел с мануфактуры, его нужно пропустить. В любое время дня и ночи, — произнес я, гладя ее по голове. — Все, успокаивайся… Ты все сделала правильно… Теперь ты можешь начать честную жизнь.

Эмилия умолкла, прижавшись щекой к моей руке.

— Все, девочка, все, успокаивайся, — поднял я ее и поставил на ноги. Я стер слезы с ее щеки, а потом поцеловал в лоб. — Иди, отдыхай. Если что, возьми карету, пусть тебя отвезут домой.

— Вы так добры, — прошептала она, глядя на меня снизу вверх. — Почему?

— Я не добр, — произнес я. — Доброта — это когда даёшь нищей монету. Но в этом мире монеты быстро тратятся. Так что… не называй меня добрым.

Я просто очень зол на тех, кто сделал так,что доброта стала роскошью. Так что можешь считать это местью.

— Местью? — удивленно прошептала Эмилия, словно ожидала услышать нечто иное.

— Да, месть. Странно звучит. Я знаю. Но твое счастье — моя месть обществу.

Эмилия ничего не поняла, но кивнула так, словно поняла. А я не привык говорить неправду.

Она ушла, слуги доложили, что от кареты она отказалась. И тогда я отправил вдогонку слугу, чтобы он проводил ее.

— Что стоишь, разинув рот! Завтра идешь к Дармонду. Пусть выправит новые документы.

Флори смотрел на тетрадь и на имена. Они шли списком, который дает право на жизнь, на счастье, на любовь.

Он не испытывал перед ней благоговейного трепета, который испытывал я. Для него это были просто очередные бумажки, блажь богача, глупая прихоть хозяина.

Флори выписал себе на бумажку имя и все остальное, а потом сунул ее в карман. Я поставил тетрадь на место, гладя ее бархат. Почему? Почему тогда, когда я был совсем маленьким, в мире не нашлось того, кто бы сделал точно так же для моей матери?

Через десять минут полночь…

Полночь ещё не ударила оглушительным боем часов, но страх уже стучал в виски, как кулак палача по крышке пока ещё пустого гроба.

Я сидела у окна, свернувшись в комок, будто моё тело пыталось уменьшиться — стать меньше, незаметнее, исчезнуть. Мешочек с золотом лежал на столе, тяжёлый, как совесть. Всего тридцать тысяч. Смех сквозь слёзы. Они придут. Они обещали.

Я хотела бежать. Но бежать было некуда. Я знала: на улице меня ждёт то же самое — только медленнее, без свидетелей, без последнего вздоха.

«Это всего лишь палец», — шептала я себе, глядя на мизинец, будто он уже не мой. — «Один палец. Не смерть. Боль и просто… отсутствие».

Но желудок сворачивался в узел, и в горле стояла тошнота — не от мысли о боли, а от унижения. Оттого, что герцог Эрмтрауд решает, сколько я стою. Что мои кости — монета в их грязной игре.

Я поднялась. Спрятаться. Затаиться. Может, они уйдут? Может, решат, что я сбежала?

Я вползла в библиотеку, забралась под старый диван, уткнулась лицом в пыльную ткань. Сердце колотилось так, что, казалось, вырвется из груди и предаст меня шумом. Я зажала рот ладонью — даже дыхание казалось предателем.

Шаги.

Медленные. Уверенные. Как будто знают: дом — клетка, а я — птица с подрезанными крыльями.

— Ищите её! — разнёсся по коридору хриплый голос и позвякивание монет. — Здесь не вся сумма!

Я сжалась ещё больше, впиваясь ногтями в ладони. «Не видят. Не видят. Не видят…»

— Ага! — ликующий возглас над головой. — Попалась, куколка!

Руки впились в плечи, вытаскивая меня из укрытия, как труп из могилы. Я билась, царапалась, кусалась — не из надежды, нет. Из инстинкта. Как зверь, загнанный в угол.