Книга Другая жизнь Адама, страница 88 – Юрий Усачёв

Мне не хотелось отвечать. Воздух заканчивался. Внизу живота похолодело, а по торсу вдруг стала подниматься ядовитая волна. Нечто ужасающее вибрировало в венах и выдавливало меня из автобуса. Картинки, где Ив душит, рубит, копает, колет, поет и улыбается, заполонили зрение. Вот-вот меня вырвет. Позывы уже начались.

Автобус затормозил, высаживая людей на остановке.

– Пусти меня! – рявкнул я и выскочил в последний момент.

Двери закрылись перед лицом догонявшей меня Ив. Меня вырвало на асфальт, и я застыл, обняв живот, посреди зевак. Услышал, как завелся мотор, и повернулся. Ив смотрела на меня через стекло в двери автобуса, который начал отдаляться. Понимание того, что мы больше никогда не увидимся, накрыло нас обоих и заставило задуматься о прощении. Все должно прекратиться сегодня. Сейчас.

И это случилось.

Сильнейший взрыв разорвал автобус на куски вместе с его пассажирами. Полыхнуло пламя, и огромный шар дыма накрыл все вокруг. Желание уничтожить этот момент сбывалось пробившим мое плечо куском металла. Я оказался придавлен взрывной волной к земле. Легкие требовали кислорода, но тело не слушалось. Короткие хрипы заталкивали кусочки воздуха внутрь, чтобы вытерпеть невыносимую боль.

Звучали крики людей. Симфония ужаса вибрировала в парижской ночи и продолжала убийственный концерт, начатый сегодня Ив в «Красной крови».

Кусок автобусной двери торчал из моего плеча и угрожал выгнать из тела жизнь до каждой капли.

Надо мной склонился человек. Он ощупал мою голову и схватил за здоровую руку. Я распознал знакомое лицо. Гермес. Его глаза были мокрыми от слез.

– Мальчик мой, я опоздал!

Если сравнить меня с цветком, то я бы представился гибридным растением, выращенным в теплице. Мое тело никогда не болело. В подземных лабораториях имелось все, чтобы контролировать каждое движение клеток моего тела. Для этого был выделен специальный компьютер, который собрал всю информацию о мельчайших событиях внутри меня. Каждый анализ, каждый снимок архивировался и анализировался досконально. Первые дни моей жизни были посвящены в основном дарению. Дарению всех моих жидкостей, кусочков тканей, образцов ДНК и самого мерзкого – соскобов и мазков с различных слизистых. Имелась даже своя группа врачей-опекунов. Коллективно они обсуждали мои внутренности и совещались по поводу интерпретации анализов. Они знали, сколько клеток за сутки во мне погибло, с какой скоростью сворачивается кровь, длительность среднестатистического сна, количество мелких нервных тиков в час и видовую идентичность бактерий, населяющих кишки. Без стеснения врачи залезали под самую неприличную складку моей кожи, обнюхивали, мазали, кололи. При этом каждый искренне заботился обо мне. Чрезмерное внимание и бестактность их действий компенсировались настоящей улыбкой и человеческой теплотой. В отличие от Ив, я был вазой из тончайшего хрусталя, опекаемой еле дышащими нежностями.

Очнувшись подростком, я не знал, что быть голым – это что-то неприличное. Во мне не могло родиться стеснение, потому что никакие формы сравнения себя с кем-то еще не были сделаны. Когда врач ощупывал меня на предмет уплотнений или образований, я лишь смеялся из-за щекотки. Во мне отсутствовало ощущение неполноценности или ущербности, которое обычно накрывает подростков и провоцирует их творить всякие безбашенные действия или скрываться под толщами одежды, макияжа, символов и защитной агрессии.