Книга Самые страшные чтения. Четвертый том, страница 9 – Елена Щетинина, Эльдар Сафин, Ольга Юдина, и др.

Ты действительно кричал мое имя, и это было восхитительно. Кричал его так громко, как я хотела. Это будет прекрасное воспоминание. Я сохраню каждый момент, каждое прикосновение, каждый вдох и выдох. Твои теплые, согревающие глаза. Застывший в крике рот. Свет от лампы падает так, что режет профиль пополам. Что-то в этом есть – разделить твое безглазое лицо на две половинки. По отдельности они будут смотреться лучше.

Потом я расставлю банки с трофеями на полке и стану любоваться деталями. Теми, что помогут не забывать тебя как можно дольше. Жаль, в банку нельзя спрятать дыхание. Или биение сердца. Или такое милое виноватое выражение лица. Зато о нем напомнит порез от осколка чашки на твоем безымянном пальце. Эту банку я поставлю в центре и буду часто на нее смотреть. Твои руки очень нежные. И такие красивые под стеклом. Слишком красивые, чтобы быть сильными. Боюсь, ими ты не смог бы удержать мое сердце.

– Какой фильм? – спросила Катя.

– «Реальные эпизоды». Арт-хаус.

О фестивале авторского кино Марк узнал всего двадцать минут назад. Забежал в кинотеатр, выбрал ближайший сеанс в VIP-зале. В кассе его попросили заполнить странную анкету: перечислить фобии. Он честно вписал: запертые двери, голуби, слизь.

– Проходите, – сказала билетерша. – Первый ряд, третье и четвертое места.

Зал был маленький: три ряда по шесть кресел.

– Домашний кинотеатр! – Катя скинула сандалии, опустила спинку кресла в положение полулежа.

Билетерша задернула темно-красные занавеси. Погас свет.

Марку показалось, что он слышит треск пленки в аппаратной. Пленка? В двадцать первом веке?

Фильм начался с панорамы пустой площади, снятой под головокружительными углами. Камера раскачивалась, наплывала и отдалялась; картинка была темной и нечеткой. Камера опускалась на площадь, заполненную лежащими фигурами. Марк надеялся, что это сцена с куклами, но резкость улучшилась, и он понял, что это люди.

Они лежали беспорядочно, друг друга не касаясь, но создавая смутно уловимый узор. Двигались, трепетали серыми пятнами. Камера резко наехала и сфокусировалась на одной из фигур. Еще рывок – крупный план головы, которую клевали голуби.

Мужчина – явно муляж, но Марку стало не по себе, – был мертв, голуби ковырялись клювами в его глазницах, рвали губы и щеки. Рот муляжа был разинут в последнем крике. Изображение расфокусировалось, но тошнотворный эффект никуда не делся.

Ладони Марка вспотели. Он закрыл и открыл глаза.

На экране была новая сцена. Череда кадров: деревянные двери, металлические, пластиковые, двери с номерами и без, двери с глазками, с доборами, с остеклением, двустворчатые двери, раздвижные, двери в засохших пятнах. Все они были закрыты. Они наполняли мир, наполняли маленький кинозал, мелькали перед глазами все быстрее и быстрее, переходили из позитива в негатив. У Марка закружилась голова, рот наполнился кислой слюной.

Двери исчезли, их сменил крупный план волосатой руки, по которой полз красный слизень.

Марк зажмурился.

Слизень продолжил движение под опущенными веками. Сотни слизней, ползущих в подвал по старой рассохшейся двери, которая захлопнулась перед лицом семилетнего Марка. Он кричал, дергая за ручку, кричал и давился слезами, но дверь не поддавалась. В подвале было темно и страшно до рези в животе. Пальцы соскользнули, он зашарил руками по занозистой поверхности. Завопил, наткнувшись на слизкие тельца. Он забрался на ящик и потянулся к окошку – постучать. В нише прятался голубь. Он клюнул Марка в тыльную сторону ладони, напугав до смерти…