Книга Дурной глаз, страница 133 – Владимир Сулимов

Она, впрочем, длилась недолго.

Унитаз взорвался. Столб жирной, коричневой жижи вознёсся к потолку и увесисто шмякнулся об пол, превратившись в вонючий потоп, забрызгавший стены канализационной скверной. Осколки унитаза разлетелись, оставляя выбоины на плитке, будто шрапнель. Лопнуло зеркало. Седушка, кувыркаясь, вылетела в спальню. Бачок покачнулся, накренился и рухнул, как аварийная многоэтажка. За несколькими стенами, в другом конце отеля, заворочалась во сне его владелица.

Сотрясаемые родовыми схватками, надсадно выли трубы. Поток нечистот, бурля, затоплял номер, словно смрадные околоплодные воды. Прежде, чем показался сам новорожденный, плафон в ванной моргнул и погас.

В сгустившейся, парнóй, зловонной темноте раздались новые звуки. Неуклюжее хлюпанье, грязное чавканье – словно аллигатор барахтался в болоте.

Существо с трудом выпрямилось в полный рост. Цепляясь за стену, шагнуло в комнату. Бледные лучи занимающегося рассвета заблестели на мокрой коже – коже Бориса Головацкого.

***

Лиза Сяглова – она вернула девичью фамилию сразу после прекращения уголовного дела – спала и видела сон. Ей грезилось, что она лежит под одеялом в комнате, под которую был приспособлен один из номеров отеля, и ночник, её талисман, оберегающий от ночных кошмаров, мягко и ненавязчиво светит с прикроватной тумбочки. Электронные часы показывают пятнадцать минут пятого. Как обычно, завывают трубы в стенах, и во сне Лиза думает, что не помешало бы вызвать сантехника.

Думает она так не впервые, как и не впервые забывает о своём намерении поутру.

Но, как это нередко случается в царстве Морфея, всё моментально переменяется и сон оборачивается кошмаром. Она различает колебание тени на пороге, гораздо более плотной и тёмной, чем полумрак комнаты. Пахнет пивом, воскрешая в памяти те славные добрые деньки, когда Никита приползал на бровях из бара и принимался «учить её жизни». Лиза успела позабыть этот запах, однако сейчас воспоминания возвращаются. Врываются в её сон, её мир.

Цепенея от ужаса, она приподнимается на локтях. Одеяло спадает с обнажённой груди, и вошедший может видеть её соски, затвердевшие не от возбуждения, а от холода и испуга. Она, впрочем, забывает о своей наготе.

К запаху пива примешивается и другой, совершенно тошнотный, и поначалу Лиза не может распознать, что же она чует. Потом до неё доходит.

Гниль, промозглая сырость и тухлятина; этот букет прорывается сквозь запах «Мельника», и Лиза узнаёт эту вонь. Это её она улавливала, когда порой склонялась над раковиной.

Она хочет сделать что-нибудь, что помогло бы ей проснуться, но паралич приковывает её к простыне. Теперь до неё доносятся и звуки, скребущиеся, мягкие. Они тоже ей знакомы. Когда муж напивался до такого состояния, что не мог открыть дверь, он начинал в неё царапаться. Запах нечистот делается крепче, он обволакивает её, и Лизе хочется вырвать. Она не в состоянии отвести глаз от ночного гостя, и ей остаётся уверять себя, что всё происходящее – сон.

Слабое утешение. Если кошмары могут быть столь реальными, они могут и нести угрозу.

Она понимает, что тварь, притаившаяся на пороге, сейчас заговорит.

И тварь говорит.

– Лизавета. – Конечно, то голос убитого ею мужа, и Лиза ощущает, как время поворачивается вспять. – Лизавет-та…