Книга Самая страшная книга 2026, страница 161 – Индира Искендер, Дмитрий Лопухов, Алексей Гибер, и др.

За что мне нравились разнообразные формы, расписания, распорядки, таблицы и табели, так это за их удивительную, почти магическую способность упорядочивать хаос. Вот и теперь вышло так же. Стоило загнать чудо в двадцатисемиминутные рамки три раза в день, как жизнь снова потекла почти привычным чередом, а временна́я аномалия превратилась во что-то вроде аппарата физиотерапии.

Гаврилыч лечил жировик, Финкельштейн – желтые, гнилые от беспрестанного курения зубы, а Витька заявил, что здоров как бык и просто страдал фигней. В первый же положенный ему сеанс этот идиот притащил в токарку тесак и, недолго думая, отрубил себе средний палец на правой руке. После чего, истошно вопя и брызжа кровью, сунул руку в «зону воскрешения» и отрастил палец обратно. А отрубленный спрятал за пазуху – на память.

Я приехал на работу два дня спустя, в пятницу утром, и узнал все это от Гаврилыча – непосредственного свидетеля произошедшего.

– Я ему прямо сказал, – возмущенно шептал старик мне в ухо, держа за запястье железной «токарской» хваткой, – «Еще раз что-то такое выкинешь – и вылетишь из нашего клуба на хуй».

Такую четкую угрозу Витька понял и принял к сведению. Изуверства над собой прекратил, зато придумал нечто более изобретательное – перед самым сеансом напивался вусмерть, после чего двадцать семь минут трезвел, облучая временны́м полем поочередно то голову, то печень. Нам же теперь иногда ни с того ни с сего показывал средний палец и сетовал, что тот с тех пор, как отрос, плохо слушается.

Сам я в «зоне воскрешения» лечил залысину на макушке и уже с третьей такой процедуры заметил улучшения. Более того, не только волосы, но и мои мысли, суждения тоже как будто оздоровились. Стали яснее, позитивнее, нормальней, словно аномалия выявляла и подлечивала изъяны, проплешины не только на голове, но и в самом мозгу.

А единственным побочным эффектом были периодические ночные кошмары. Снились мне черви. Ночи стояли душные, изнуряющие, и иногда, просыпаясь в липком поту, как муха в паутине, я будто бы даже слышал шуршание червяков. Но, естественно, ничего такого в постели не находил и – благо квартира была двухкомнатная! – отправлялся спать в гостиную на раскладное кресло. Возможно, мои так называемые одноклубники тоже переживали нечто подобное, но между собой мы это никогда не обсуждали.

К концу июля я, Гаврилыч и Финкельштейн выглядели уже достаточно презентабельно, чтобы Яга включил нас троих в массовку для телесъемки. Делать там ничего не требовалось – просто маячить за спиной начальства и создавать приемлемую картинку. Сам Яга, как истинный серый кардинал, держался в тени прожекторов, да и киногеничностью не блистал. Лысый, плюгавый, весь какой-то неприятно порывистый и в целом неуютный, он следил за происходящим со стороны, но зорко, как ястреб.

Косился на заметно сдувшийся жировик Гаврилыча, да и на мою заросшую залысину вроде поглядывал. Хотя это могло лишь показаться, ведь после серии косых взглядов Яга подозвал секретаря и распорядился:

– Массовка редковата. Добавь кого-нибудь из молодняка. Этого, Матюкальника.

Распоряжения зама всегда исполнялись оперативно, вот и Витька прибежал почти сразу, дожевывая что-то на ходу, – похоже, его дернули с обеда. Увидев нас троих, заметно напрягся и принялся заговорщически подмигивать, шевелить губами, играть бровями и мимическими мышцами, пытаясь таким образом выяснить, ничего ли не случилось и не раскрыли ли наш секрет. Выглядел он при этом как нашкодивший дебил, и я, сердито поджимая губы, погрозил в ответ кулаком: уймись, мол. И показалось, что наша безмолвная перепалка от внимания Яги также не ускользнула.