Онлайн книга «Рыжая обложка»
|
За спиной, в смрадном мраке коридора, постанывает Рыжуля. Мне становится не по себе, плетусь прочь – уставший, сбитый с толку, разочарованный. Тщетно пытаюсь сообразить, как выбраться из этого гиблого места к знакомой тропинке, которая вернет меня в затхлую безопасность моей комнатушки. И тут я слышу похрюкивание. Натуральное свиное похрюкивание – даже как будто бы радостное, предвкушающее. Ветер – этот предвестник грядущих сумерек – шелестит в траве, и та приходит в движение. Что-то мелькает рядом со мной – бледное, лоснящееся. В нос бьет запах животного. Похрюкивание захлебывается в исступленном восторге, нарастает в торжествующий кабаний визг, когда из зарослей на меня выпрыгивает жирное, тяжелое, с мягкими опрелыми конечностями и полными плещущегося безумия глазенками. Споткнувшись, я вновь падаю, удивленно смотрю на выблеванное травой существо. С виду это очень разъевшийся ребенок – он абсолютно голый, весь в сальных складках, в гноящихся нарывах и в налипшей грязи. Его отвислый живот перемазан в рвоте. Меж взбухших бесформенными комьями ляжек топорщится кровоточащая, с изодранной крайней плотью, пипирка. А вместо лица я вижу изгвазданное в земле свиное рыло, тягучие сопли, заползающие в раззявленный рот, уши-лопухи и черные выпученные глазенки. Гляделки эти жадно ощупывают меня. Наверное, столь же жадно, как я ощупывал взглядом ягодицы Рыжули. Урод слюняво фыркает, ковыляет ко мне. Лишь теперь замечаю у него в руке ржавый серп. Как бы ни было противно, я быстро перехватываю руку урода. Тот визжит, брыкается, силится укусить меня за запястье. Развернув его, пинаю в выкрученную сколиозом спину. – Э! – настигает меня грозное. – Хуль младшенького обижаешь? Оборачиваюсь. Из дома появляются согнутые, в задубелом рванье, фигуры, вперевалку шагают к опрокинутому шкафу, вальяжно усаживаются на ящики, беззубо чавкают подобранными с земли окурками. На меня устремлены желтоватые глаза, нагноившиеся на синюшно-оплывших, пропитых мордах. Я вижу давнишние шрамы и свороченные набок либо провалившиеся носы, вижу чернь гангрены, разъедающую чью-то щеку, алые воспаленные десна и слизанные обмылки зубов. У одного из них нет глаза, и он нагло таращится на меня вульвообразной влажной дырой, в которую так и норовит залезть вьющаяся рядом муха. – Я к тебе обращаюсь! – рявкает кто-то из них. – Не обижал я его, – бормочу я, отступая. – Он на меня сам набросился. Я оглядываюсь, но свинорылого уже и след простыл – лишь где-то в траве слышно шебаршение, похрюкивание. – Давай-ка не пизди! Младшенький у нас добряк, всех любит. Мож, серпом своим чутка поцарапает, да и все. А ты вона какой здоровый – и сразу драться. Не хорошо. Один из них поднимается, щелкает суставами, неспешно приближается ко мне. Его левая рука вся ссохлась, висит у груди багряной куриной лапкой, судорожно подергивается. Зато правая – неестественно длинная, бугрится тугими узлами мышц. Из-под сползшей на глаза тяжелой кожаной складки щетинятся густые черные брови. А сразу под ними – в мутных лужах будто бы застоявшейся мочи – полыхает злоба. Я порываюсь кинуться бежать – но куда? Только если куда глаза глядят – через пустырь, к горизонту, где уже догнивает перезревшее солнце. А что ждет меня там? Я не узнаю ничего вокруг: нет ни бетонного моста, ни «человейников» вдалеке, лишь этот нескончаемый пустырь, сухостой, заброшенная двухэтажка и эти вот… эти… |