Онлайн книга «Рыжая обложка»
|
Евгений Долматович – «Пустырь» Шаркая чуть позади, я оголодало наблюдаю, как сочно переваливаются ягодицы Рыжули, обтянутые тугой джинсой. Внезапно она оборачивается, колет меня искристым взглядом, обжигает лучистой улыбкой. И сердце в груди колотится как ошалелое – неистово-неистово, разогнанное бушующим юношеским гормоном. Я облизываюсь, в лицо бьет пылью, в носу свербит от аромата духов, срываемого ветром с тонкого девичьего тела, с ее распущенных, пламенного цвета волос. – Далеко еще? – спрашивает Рыжуля. Жалкая потуга взять себя в руки: осматриваюсь. Вдали, в ржаво-желтой дымке, вспарывают апатичную синеву «человейники» – уродливые постройки без конца и начала, разросшиеся опухоли, поглотившие столько жизней. Дома-надгробия, дома-могилы. Прижизненные могилы. А чуть левее тянется бетонный в грязных потеках мост, по которому лениво ползут запылившиеся автобусы, везущие все ту же пыль – мучнистые физиономии, задымленные глаза. Душа истлела, остались угли и дым. Остервенело сигналят машины. И воздух над мостом преломляется – там жарко, нечем дышать. Нас же с Рыжулей ощупывает вязкая стылость надвигающегося вечера, тени хранят в себе грядущую осеннюю промозглость. Мне хочется трахаться. Сглатываю, цепляясь взглядом за упругие ягодицы… – Так че – далеко? Насилу возвращаюсь к ее лицу, к ее озорным глазам – плавлюсь, будто ком пластилина на огне, булькаю пузырем озабоченной невнятности: – Ну так… Рыжуля хмурится, раздумывает о чем-то. – А где вообще твоя общага? – Ну там… Я тычу пальцем в зыбкое марево за мостом, в воплощенную неопределенность. Затем щурюсь, стараясь понять, а правильно ли мы идем? Оглядываюсь, выдыхаю горячей сухостью рта, ищу сигареты в карманах. Хочется покурить. И сожрать что-нибудь. И, разумеется, потрахаться. А после скинуть на пол испачканные в молофье простыни, включить на ноуте какую-нибудь бестолковую киношку и забыться. Выпасть из времени – или, правильнее, из остопиздившего безвременья моего существования – в уютное пространство отупения, в небытие. И пусть через неделю кто-нибудь ткнет меня палкой, а то и пнет, скажет, мол, пора снова жить. И я буду жить дальше… Эти странные мысли – не мои. Их задуло мне в ухо, они расплодились там, пустили тонкие корни. Мои же мысли как были, так и остались – про покурить, пожрать и потрахаться. И про застывшую молофью, от которой придется отстирывать простынь. «Молофья» – какое чудное слово! Мне оно нравится гораздо больше, чем «сперма» или «семя». Первое звучит слишком уж по-научному, а второе – как-то напыщенно, даже религиозно. Религия – этот балаган кровосмесительного (или просто кровавого) ебанизма – исключительно для иссушенных, сквиртующих песчаной взвесью старух. Старухи эти давно уже позабыли, какова молофья на вкус и на ощупь. Возможно, во снах они порой вспоминают, как она щекочуще сочилась по их ляжкам, остывала в позвоночной впадине. Но в целом для них молофья – это «семя», не привносящее радостей телесного буйства, но прорастающее, как эти странные мысли у меня в голове, как деменция в сморщенных старушечьих мозгах, напрочь лишенное вкуса. Я украдкой смотрю на Рыжулю: интересно, а она глотает? – Там – это где? – окликает меня она. – Ну, там… – пожимаю я плечами. У меня даже нету денег на презерватив. Эх, как было бы хорошо, если б Рыжуля глотала! Как удобно! |