Книга Шпилька. Дело Апреля, страница 75 – Гала Артанже

– Софьюшка, голубушка, куда же вы пропали? Мой номер, поди, заблокировали? Я вам звонил, – голос Василия Ивановича был растерянным, но радостным, как у ребёнка, нашедшего потерянную игрушку.

– Добрый вечер, Василий Иванович. – Софья смотрела в окно на город, застывший в сумеречном свете фонарей. – Навещала тётушку в Москве. И не только. Помните, почему мы с вами встретились впервые? Я всё‑таки не просто бывшая учительница литературы, а время от времени подрабатываю детективом. Доморощенным, но цепким. Точно репейник на бабушкином огороде – прицепится и уже не оторвёшь. И вот, недавно один клубочек событий распутала… Не пригласите меня на вьетнамский чай‑улун завтра с утра? Я бы от чашечки не отказалась. Особенно когда вам есть что послушать.

– Приму за честь, Софьюшка. Я как раз новый сорт приобрёл. С жасмином. Говорят, помогает от душевных тревог.

– О, душевные тревоги, – мягко усмехнулась Софья, – их никакой чай не берёт. Но попробовать стоит.

На следующее утро дверь квартиры художника открылась, и Софью окутал тот самый запах масляных красок, старых книг и пыли с привкусом времени. На этот раз она вошла уверенно, словно вернулась не в гости, а к себе домой.

Василий Иванович высказал комплимент по поводу её особенной привлекательности. Софья жестом прервала этот знак внимания: ей не нужны сейчас дежурные слова, а нужен мужчина, способный выслушать неприятную правду.

– Давайте без этих придворных реверансов, Василий Иванович. Я не на светский приём пришла. И не на выставку ваших картин.

Они сели. Но не рядом. Он на кресло у журнального столика, а она у окна. Воздух между ними уже был пропитан историями, ещё не рассказанными Софьей, но уже созревшими.Именно так моментально он насыщается озоном перед грозой.

Беседа была долгой. Софья говорила спокойно, по делу. Без театральных пауз, без искусственного нагнетания. Просто излагала, что удалось выяснить: когда, кто, где… Когда перешла к самому главному, её голос изменился. Безэмоциональный, как у врача в сотый раз озвучивающего привычный диагноз очередному тяжелобольному пациенту. Но в её глазах плескалось что‑то, похожее на горечь.

– Сухоруков оклеветал вашу дочь, Василий Иванович. Представил её наркоманкой, выпивохой, гулящей… Без всякого стыда он раскрасил её такими чёрными красками, что Малевичу и не снилось. А вы… вы поверили.

Арсеньев напрягся. Его лицо застыло, а руки сжались в кулаки так сильно, что ногти впились в ладони.

– Он вычеркнул Маргариту из вашей жизни. Медленно, последовательно, точно. И вы позволили. Даже не попытались разобраться, не захотели услышать её саму. Наверное, она пыталсь что‑то объяснить, но… её слова вы не воспринимали всерьёз.

Софья выдержала паузу. Ровно настолько, чтобы фраза впиталась Арсеньеву под кожу, как краска впитывается в холст.

– А между тем, ваша дочь в это время спускалась в ад. Не потому, что хотела. А потому что не было ни одной протянутой руки. Она осталась одна в момент, когда вы были нужны ей сильнее всего. Когда весь мир твердил: «Ты – грязь», ей хотя бы один человек мог сказать: «Ты – моя дочь». Но этого не произошло.

В этот момент Василий Иванович вскочил с кресла. Он метался по мастерской, туда‑сюда, туда‑сюда… словно пытался вытолкнуть из себя услышанное… но деться некуда… Он рвал руками седые волосы, бормотал что‑то невнятное, пытаясь убедить себя, что это неправда. Но правда уже стояла в углу, как призрак – тихая, непреклонная, голая. Её уже нельзя было не заметить…