Книга Трюкач. Выживший во Вьетнаме, страница 84 – Пол Бродёр

Нина слабо улыбнулась.

– Ты же только вчера на моле уверял меня, что это только фильм, а не реальная жизнь. Разве не так?

Камерон резко мотнул головой

– Я ошибался. Это плохой фильм. И мы в нем повторим судьбу героев. Вот что он задумал.

Нина все еще улыбалась, но в ее глазах появились слезы, и это растрогало его. Ее вполне могло бросить в объятия режиссера, если она считала его образцом прочности, уверенности в себе. Вот он-то, Камерон, и должен стать твердой опорой для этих хрупких плечиков. Любыми способами ее надо оторвать от режиссера. Вот она сейчас плачет… Но к нему она тоже не совсем равнодушна, разве она точно так же не плакала утром, прижимая ладони к щекам, когда он, как полный идиот, спас целлулоидную куклу?

Как же ее уговорить? Как настроить против «благодетеля»? Тогда, с куклой, она же поверила…

– Слушай, Нина, я знаю, о чем ты думаешь, – спокойно проговорил он. – О кукле, так ведь? Но даже эта сцена была спланирована и предусмотрена, он же подводил меня к ней, да и тебя тоже.

Она снова покачала головой.

– Ты же сама спрашивала его, останется ли в живых ребенок. И что он тебе ответил?

Она взглянула на него из-под влажных ресниц. На сей раз в ее глазах мелькнуло сомнение.

– Так вот, он сказал: «Пока еще не знаю». А ты попросила: «Спаси ребенка, оставь его жить». Помнишь? Он ответил тогда: «Я еще ничего не решил. Посмотрим, как дальше сложится». Это ты тоже помнишь?

– Да, – прошептала Нина.

– Так теперь ты понимаешь всю игру? Он делает акцент на реальности искусства, постоянно повторяет, что только искусство, в данном случае кино, жизненно. Оно повторяет жизнь, а жизнь – искусство, и так бесконечно… Я не знаю, как в двух словах это объяснить, но он запрограммировал нас, нас всех, понимаешь? Он делает свою картину из нас, живых и реальных. Но мы же личности, отдельные индивидуумы со своим мыслями, чувствами, планами. Поэтому сейчас у него не сходятся концы с концами.

– Что ты хочешь этим сказать? – она больше не плакала, а лишь изумленно смотрела на него.

Камерон глубоко вздохнул и поднес стакан к губам. Допив остаток виски, он сосредоточился на одной-единственной мысли – как же ее убедить в своей правоте? Сейчас можно подвести черту, поставить решающую точку: для этого нужно рассказать о себе начистоту. Он помедлил, обдумывая, как это лучше сделать, и момент был упущен. Он с досадой тряхнул головой.

– Пойми меня правильно, Нина, – процедил он сквозь зубы. – Сегодня утром я невольно подслушал ваш разговор. Подчеркиваю, невольно. Мне показалось, что ты говорила что-то о самоубийстве героини.

– Да.

– И он не отрицал такую версию?

– Нет, сказал только, что «не хотелось бы», но если это будет неизбежно…

– А как она кончает счеты с жизнью?

– Вроде бы бросается в море.

– Ага, топится, значит.

Нина улыбнулась.

– Да, видимо, так.

– А сценарий ты видела?

– Сценарий?

– Да-да, сценарий, такой, знаешь ли, написанный на бумаге текст, который тебе ежедневно должен предоставлять Рот, а Готтшалк, если на то пошло, каждое утро прочитывать то, что тот натворил ночью, и утверждать.

– Нет… никакого сценария я не видела.

– И не увидишь, – Камерон насупился.

– Насколько мне известно, его и не существует в готовом виде. Он все придумывает и импровизирует по ходу съемок…

– Конечно, импровизирует, – подхватил Камерон, – и заставляет нас подчиняться. Если хочешь знать мое мнение, он самый настоящий деспот.