Книга Трюкач. Выживший во Вьетнаме, страница 50 – Пол Бродёр

– Но ты ведь прав. Прилив зальет камни.

– Мы его перегоним, – сказал он с улыбкой.

Они ели около маяка, чье треугольное основание было укреплено бетоном, залитым вокруг нескольких гигантских плит на конце мола. Некоторое время он наблюдал, как она жадно накинулась на свой сэндвич с омаром; затем он начал рассматривать камень с ватерлинией, открытый отливом. «Когда вода поднимется, мы пойдем назад», – сказал он про себя и представил, как они торопятся наперегонки с морем.

– Как здесь хорошо, – сказал он. – Далеко от всех.

– Я знаю. Поэтому я и хотела вернуться сюда.

Он подождал, не желая казаться любопытным:

– Ты была здесь раньше?

Она откусила кусок сэндвича и пожала плечами:

– Пролетала однажды. В вертолете. Волны доходили до самого мыса, пенясь в смятении. Дух захватывало.

Камерон ничего не сказал.

– Мы прилетели посмотреть, как это будет выглядеть, – продолжала она. – Он собирался использовать мол для своего фильма.

– Какого фильма?

– Того, который мы сейчас снимаем. Как вариант конца. Беглец исчезает именно отсюда ночью, но из-за прибоя его нельзя поймать. А утром здесь уже никого не будет. Только занимающийся день и море, лижущее камни.

Камерон встал на ноги.

– А что стало бы с беглецом?

Она пожала плечами.

– Это как бы повисает в воздухе, – сказала она. – Своего рода конец без конца.

Без конца… Слова вертелись у него в мозгу, вызывая в воображении водоворот, в котором он крутился, пока, выброшенный из моря и выкинутый на песок, не понял, что остался жив, несмотря на отчаяние, которое тоже вскоре прошло. Только искусство реально. Так сказал Готтшалк. Только искусство повторяет себя. Снова и снова. Бесконечно… Он забыл, что режиссер избегает концовок.

Нина смотрела на него широко открытыми спокойными глазами, и он понял, что если поцелует ее сейчас, покой все равно не будет нарушен. Всепоглощающий покой, океан, приблизившись к которому, он неизбежно погрузится в него с головой. Он колебался, как пловец перед тем, как кинуться в воду. А может быть, потому, что его взгляд снова упал на камень, напоминавший об их возвращении на берег? Не имеет значения. У них еще было время, и они были одни. Но были ли они одни на самом деле на краю этого мола, который с таким же успехом, как и мост, мог оказаться съемочной площадкой? Мысль билась о его мозг, как волна о скалу, и вдруг гранитные глыбы показались ему бутафорскими, сделанными из картона – хрупкий реквизит, приобретающий солидность, только когда свет пройдет через полоску целлулоидной пленки.

В это время большая волна, как бы играя роль, разбилась о камень и покатилась по неровному краю мола к берегу. Море и его звуки производят впечатление настоящих, подумал Камерон.

– Мы одни, – сказал он и представил себе, что ощущает ее дрожь.

– Маргарита тоже одна, – пробормотала она. – Женщина, которая не доверяет науке, не находит успокоения в религии и утешения в любви.

– Это всего лишь фильм, – сказал он ей.

– Но ее ужас постоянен, так что я должна воображать это…

– Мы одни, – повторил он ласково.

– И она тоже.

– Мы реальны. Маргарита – только образ. Образ, который он выдумал. Преувеличение.

– Реальны? – сказала она с улыбкой. – А Маргарита нет? Да, потому что она на самом деле одна.

– Послушай, это только фильм, – сказал он ей снова и взглянул на камень. – Даже не фильм, а всего несколько фрагментов, не связанных друг с другом. Импровизация. Во всяком случае, здесь нет камеры. Мы в перерыве между съемками.