Книга Заложники пустыни, страница 12 – Сергей Иванович Зверев

— Как ты сказал — благородный? Что ж, может быть и так… В здешних диких краях, наверно, встречаются еще такие дикие пережитки, как благородство. Ну-ну… С благородным человеком и воевать приятней. В том смысле, что одолеть благородного человека проще, чем кого-то другого. Благородные люди — они ограниченные в своих действиях и мыслях. И в этом их основной недостаток.

— У тебя появилась какая-то идея? — Андрэ внимательно взглянул на Гастона.

— Может быть…

Да, действительно — у Гастона возникла идея. Но она требовала осмысления и превращения в руководство к действию. Оттого Гастон и сказал, чтобы Амулу приходил на следующую встречу через два дня. Два дня — срок большой, за это время можно отшлифовать любую идею. Внедрить ее в практическую плоскость.

Обсуждением идеи Гастон и Андрэ занялись в тот же день. Оба они были профессионалами и практиками и не привыкли откладывать дело на завтра или послезавтра.

— Говори, что ты задумал, — сказал Андрэ.

— Положим, задумал не я, а ты, — сказал Гастон. — Ведь это ты выразился в том смысле, что захват паршивого городка и уничтожение двух десятков жандармов — дело совсем даже неинтересное. Не тот масштаб и не те перспективы!

— Допустим, это сказал именно я. И что же?

— Вот я и подумал, что это дело можно разнообразить. Направить, так сказать, благородное рвение нашего друга Амулу в правильное русло. Чтобы он, значит, сотворил что-нибудь такое, что бы и впрямь имело масштаб. Чтобы то, что он сделает, отозвалось громким эхом по всей стране, название которой Мали. А может, и перешагнуло бы границы Мали.

— Ты можешь изъясняться без иносказаний и всяких поэтических эпитетов? — поморщился Андрэ. — Что у тебя за привычка?

— Это потому, — ухмыльнулся Гастон, — что в душе я поэт. Я рожден поэтом и умру поэтом, несмотря на то что профессия у меня прозаическая до отвращения.

— Переходи на прозу, поэт, — сказал Андрэ. — Если ты хочешь, чтобы я тебя понял. Всякая такая поэзия не для меня. Я — человек приземленный и практичный.

— Что ж, можно перейти и на прозу, — с нарочитой скорбью проговорил Гастон. — Таков мой удел — всю жизнь общаться со всякими сухими прозаиками вроде тебя. А проза такова. Итак, что мы имеем в активе на данный момент? А имеем мы униженного и оскорбленного царька Амулу и таких же униженных и оскорбленных его людей. Целый отряд униженных и оскорбленных! Готовых на все, чтобы вернуть утерянную честь и достоинство! Ну и, понятно, изъятое у них оружие. Особенно ножи, которые для них — нечто вроде священной реликвии.

— Они просят у нас оружие, чтобы вернуть, как ты выразился, утерянную честь и достоинство, — заметил Андрэ.

— Да, они просят оружие, — согласился Гастон. — Но мы не дадим им оружия. И вообще, повторю, штурмовать паршивый городишко нам с тобой не слишком интересно. Не так ли?

— И что же нам с тобой интересно? — спросил Андрэ.

— Что нам интересно? — переспросил Гастон и на минуту задумался. — А вот что нам интересно. Кто таков этот Модибо Тумани? Что мы о нем знаем?

— Ну, кое-что знаем, — сказал Андрэ. — Храбрый человек. Умный и хитрый. Вот как ловко он разделался с Амулу и его людьми! Неподкупный. Кажется, мы уже пытались его подкупить… Сулили всевозможные блага земные…

— Помню, — скривился Гастон. — На наши блага он не повелся. Более того, арестовал нашего человека, который, с нашей подачи, эти блага ему сулил. И где сейчас этот человек, мы не знаем…