Книга Афоня. Старая гвардия, страница 44 – Валерий Гуров

На столе у участкового стоял монитор. И благодаря своему, скажем так, обновлённому зрению я без труда разглядел, что на экране открыт протокол допроса. Строчки, поля, мигающий курсор — всё готово к работе. Но при этом сам участковый явно не спешил к нему прикасаться. Ни мышь, ни клавиатуру он не трогал.

Ну-у… судя по возрасту этого майора, он уже давно должен был находиться на пенсии, служители закона ведь выходят по выслугец. Выращивать помидоры на даче или кормить голубей в парке, а не сидеть за столом в кабинете и разбираться с мутными делами. А значит, он почти наверняка прошёл девяностые, даже не исключаю, что зацепил и самый конец восьмидесятых.

А девяностые… я-то был там вчера. Для ментов, да и не только для них, это было не просто тяжёлое время. Это была настоящая школа жизни, в которой проверяют, что у человека на самом деле внутри. Лакмусовая бумажка, не иначе.

И если внутри у человека было дерьмо — оно обязательно всплывало наружу. Причём быстро, потому что соблазнов тогда хватало на всех. Бабки, власть, безнаказанность и ощущение, что завтрашнего дня может не быть вовсе.

Я совсем недавно в этом ещё раз убедился, причём на живом примере, когда увидел, кем оказался внук моего старого боевого товарища. Да, Козырев тоже сгнил. Вроде бы, фамилия, воспитание… а внутри — пустота и гниль.

Но бывало и иначе. То или иное дерьмо водится в каждом человеке, и в такие времена оно либо разрастается, либо же, наоборот, вымывается раз и навсегда. Девяностые многих проявили и многих очистили. Жёстко, болезненно, но очистили.

И почему-то, глядя на этого участкового с тяжёлым взглядом, я пока что верил, что майор относится именно ко второй породе людей. К тем, кому-то время неопределённости и хаоса пошло не во вред, а на пользу. Кто вышел из того горнила, не сломался и не продался, а знал цену своей совести — и стал только жёстче, прямее и честнее.

И уж он явно не собирался разговаривать со мной по шаблону, механически заполняя протокол дежурными ответами на дежурные вопросы.

Если товарищ майор действительно работал с конца восьмидесятых, значит, у него в голове сохранилось понимание того, как работает старая добраясоветская школа милиции. Та самая школа, где важнее всего были не галочки в отчётах и не красивые формулировки, а суть, логика и человеческий фактор. Где сначала разбирались, что произошло, а уже потом решали, как это правильно оформить на бумаге.

И мне очень хотелось верить, что с таким пониманием мы с ним вполне можем сварить толковую кашу.

— Афанасий Александрович, — участковый заговорил ровным, почти монотонным голосом, — у вас прописка имеется? Какого года рождения? Возможно, удостоверение личности у вас есть при себе?

Он начал последовательно, методично задавать стандартные, казалось бы, вопросы. Те самые, с которых начинается любой протокол. Вопросы правильные, нужные — но сейчас они были, мягко говоря, не по адресу.

Я не стал на них отвечать. Просто прекрасно понимал, если мы сейчас полезем в эту бюрократическую трясину, то утонем в ней оба. Я — потому что у меня этих ответов попросту не было. А он — потому что формально ситуация сразу же зайдет в тупик.

Я не хотел тратить ни его, ни своё время на формальности, которые сейчас не имели никакого смысла. Поэтому вместо ответа я спокойно положил ладонь на его блокнот. Сдвинул его чуть в сторону, аккуратно закрыл, а сверху положил ручку, которая лежала рядом.