Книга Афоня. Старая гвардия, страница 13 – Валерий Гуров

Но я жив. Живее всех живых!

От этой мысли по телу прошли мурашки. Это ведь уже не просто странность, а какая-то чистейшая мистика. Даже не фантастика ни разу! Такое только для книг про колдуний, ведьмаков и проклятые корабли-призраки.

И мне это не нравилось.

Потому что я всегда был человек простой: если ружьё стреляет — значит, там патрон. Волна идёт — значит, ветер поднялся. Тонет катер — значит, пробоина.

Всё логично и объяснимо. А тут…

Хотя, с другой стороны, в последнее время такие чудеса творились, что поневоле начнёшь верить. Вот Дэвид Копперфильд или как там этого американского чародея звали? Так вот по телевизору показывали, как он и по воде ходит, и через стену проходит, и статуя Свободы исчезает под его волшбой.

Кто-то в это верит, кто-то, наоборот, смеётся, но хоть как крути, а весь мир это смотрит. А люди, как известно, ко всему привыкают.

Но я-то, я-тоне Коперфильд, чтоб меня девятый вал накрыл. Я — моряк. Советский моряк с мозгом, который всегда работал по законам физики, а не цирковой магии.

Ум снова ухватился за твёрдые знания: в ледяной воде без жилета человек держится недолго — максимум двадцать минут, и то если организм молодой, крепкий и не контуженный.

Ладно, ладно. Черт с ней, с физиологией. Стар я для паники.

Хотя, пока лежал да обсыхал, в голову полезли мысли одна другой краше, и ни одна не радовала. Всякая ерунда про смерть, переходы, воскрешения… всё хлынуло, как холодная вода в люк.

Но я сразу же дал себе мысленного пинка: стоп! Хватит, старик, выжил — и слава богу. Потом разберёшься с высокими материями.

Я вытянул перед собой пятерню — руки те же, сморщенные, жилистые, кожа на них, как куриная ж… ну да, ладно, не литературно, зато правдиво. Шрам вон тот же, старый, на запястье, еще с сорок пятого остался.

Хоть меня и колотит, но чувствую я себя почему-то лучше, чем должен был бы чувствовать человек, пролежавший ночь в ледяной воде. Ну, тут ясно: организм иногда включает такие резервы, что сам удивляешься.

Впрочем, в мои размышления вмешались погранцы. Решили, что мне хватит лежать и смотреть на звёзды. Саныч, если я верно запомнил, наклонился ко мне и с выражением лица «мне бы понять, что ты за фрукт», спросил:

— Здорово, отец. А ты где такую форму взял? Ты отставной, что ли?

Я от неожиданности чуть не подпрыгнул. Какую, на хрен, «такую» форму? В смысле — где взял?.. Почему погранец спрашивает это таким тоном, будто смотрят на человека, который явился к ним из музея?

Но ответить я даже не успел. Из рубки вернулся Кирилл с пледом в одной рукеи с термосом в другой. Он подошёл ближе и развернул надо мною плед.

— Давай-ка укроемся, батя, — сказал он.

При этом тот глянул на Саныча, и, словно слышал его вопрос, прокомментировал:

— Это у него ещё советского образца форма, — сказал Кирилл, внимательно рассматривая мою мокрую гимнастёрку. — У моего деда такая была. Это же военно-морской флот СССР!

Саныч нахмурился, посмотрел на меня внимательнее и вздохнул:

— Слушай, погоди плед надевать, мокрый весь будет. Его раздевать и откачивать надо. Вон, у него губы синие, и дрожит весь, зуб на зуб не попадает.

Молодец, Саныч, всё верно сейчас говоришь. Голова у меня работала, мысли складывались, как по линейке, но вот тело… тело предавало. Каждая мышца ныла, дрожь пробивала волнами, а пальцы рук онемели настолько, словно были чужие.