Книга Милый господин Хайнлайн и трупы в подвале, страница 13 – Штефан Людвиг

Вместо этого, приближаясь, он стал жаловаться на шум, доносившийся из квартиры Хайнлайна, – мол, тот мешает его матери насладиться заслуженным послеобеденным отдыхом.

– Мой отец плохо слышит, – объяснил Хайнлайн, все еще стоя на коленях. – Поэтому радио должно играть с определенной… громкостью.

– Под это треньканье мама и глаз сомкнуть не может!

– Это классическая станция, и я не стал бы называть это…

– Это раздражает!

Роттман встал перед Хайнлайном, расставив ноги и выставив вперед грудь, не скрывая своей враждебности. Хайнлайн выпрямился, высыпал содержимое совка в ведро и с трудом подобрался к вежливому заверению, что обязательно позаботится о громкости.

– Должного порядка, в конце концов, вправе ожидать каждый добросовестный квартиросъемщик, – буркнул Никлас Роттман, поправляя кожаный ремень на форменной куртке, уже дотягиваясь до дверной ручки.

– Господин Роттман?

– Что?!

Хайнлайн кашлянул.

– Собака…

– А что с ней?

И только последними силами воли Хайнлайну удалось выдержать этот тяжелый, нечеловечески холодный взгляд – терпение его было на исходе. Незадолго до того, как опустить глаза, он заметил, как Роттман почти театральным жестом коснулся лба, будто осознал что-то только теперь.

– Бертрам – натура чувствительная. Он терпеть не может дождя. Ну где-то же, – он указал взглядом на залитые плитки, – где-то же ему надо справлять свою нужду.

Роттман рванул дверь и, не оглядываясь, растворился в струях дождя, направляясь к инкассаторской машине, дожидавшейся его у тротуара.

– Мудак, – выплюнул Марвин.

– Марвин, – осек его Хайнлайн, – мы не будем…

Дверь с грохотом захлопнулась.

– …не будем опускаться до такого уровня, – договорил Хайнлайн, когда гул в подъезде стих. – Брань никому не поможет. Не руганью решаются проблемы, а аргументами. Тот, кто кричит громче, необязательно прав. И если один вопит, другой не обязан отвечать ему тем же. В конечном счете главное в том, что…

– Девятнадцать, – пробормотал Марвин.

– Прости, я не понял! – вскрикнул Хайнлайн. – Я ведь стараюсь тебе объяснить! Немного внимания – разве я многого требую?

Он замолчал. Марвин, прежде пристально изучавший витиеватые узоры на потрескавшихся плитках, с испугом глядел на него.

– Прости, – вздохнул Хайнлайн. – Я вовсе не хотел тебя отчитывать. – Колени его костюмных брюк были запятнаны и влажны, из совка в правой руке стекала бурая масса и капала прямо на лакированные ботинки. – Ну вот, – ободряюще кивнул он Марвину, – сейчас я все это закончу и пойду под душ. А ты присмотри за госпожой Дальмайер – она, наверное, уже дожидается своего чая сенча.

Он запнулся, как бы вспомнив что-то, и добавил:

– Но раз уж мы здесь… – Извлек связку ключей из кармана и открыл почтовый ящик. – Ах, как прекрасно! – воскликнул он, озаренный внезапной радостью, вытащив мягкий на ощупь, чуть вздувшийся конверт. – Лупита написала! Взгляни только, Марвин, как она выросла!

Марвин, как раз убиравший со стола госпожи Дальмайер, поставил тарелку на прилавок и ринулся рассматривать фотографию. На ней была изображена, с прижатой к щеке большой чашкой, темноглазая девочка из Сомали с тонкими запястьями и огромной улыбкой, сидевшая под пальмой, на фоне выбеленной известковой лачуги.

На ней была школьная форма – темная юбка, белая блузка и высокие гольфы до колен. Над головой вздымалась черная грива кудрей, и лишь тонкий серебристый ободок пытался обуздать их вольный размах.